Во саду ли, в огороде...

Сейчас на сайте

На даний момент 291 гостей на сайті
Besucherzahler singles
счетчик посещений



Designed by:
SiteGround web hosting Joomla Templates
PDF Друк e-mail
Жемчужины Украины - Поэзия и проза

Продан М.Д.

Художник, краєзнавець, почесний громадянин м.Нікополь

м. Нікополь, Україна

 

Никопольские зарисовки

(литературно-краеведческие очерки)

 

 

Наблюдается естесственная связь между бегущими облаками и мыслями, течением воды и силами плоти, огнем и пламенем сердца. Почувствовав свое единство с мирозданием и поняв жизнь, как высшую благодать, человек стремится к непорочности, милосердию, одухотворенности, и для него любе жизненные лишения и неизмеримые тяготы будут во сто крат легче смерти.

 

 Жизнь есть счастье

                                                                                                                                                                                                

 

Хоч би куди мене дорога завела,
Думки мої із рідною землею,
Бо тут мій дім, і тут моя рідня,
І тут священі предківські могили.
Душа моя не прожила б і дня
Без тих країв, які мене зростили.

 

Я їх люблю. І доки буду жить
Трудитиму і розум свій, і руки,
Щоб на землі, яку я так любив,
Жили щасливо діти і онуки.

 

Мистецька творчість Марка Продана широко відома й високо оцінена далеко за межами міста його народження – Нікополя. Виставки його художніх полотен з успіхом експонувалися в багатьох регіонах України – на Дніпропетровщині, в Криму, Запоріжжі та інших містах.

Мистецький світ художника вражає своєю оригінальністю, самобутністю, проданівським незрівнянним колоритом та різнобарвністю й багатоманітністю проявів його непересічного таланту: різновидні жанри живопису, іконопис, різблення по дереву, реставраційні роботи, краснодеревство, колекціонування антикваріату й старожитностей. Мистецький доробок майстра ще не вивчений і повністю не досліджений професіональними мистецтвознавцями, але відзначений лише багаточисепьними громадськими й державними нагородами.

Меншому колу шанувальників Марка Продана відома його літературно-публіцистична діяльність, бо його багаточисельні публікації оприлюднювались переважно на сторінках місцевої преси. Це, звичайно, ніяк не применшує їх як літературної, так і особливо історико-краєзнавчої значимості. На безмежну любов до рідного краю, виражену Марком Дмитровичем не тільки в художніх полотнах, а й в літературно-краєзнавчих публікаціях, необхідності їх широкої популяризації першою звернула увагу колишній директор Нікопольського краєзнавчого музею Світлана П'ятигорець. Вона ж і запропонувала підготувати до видання краєзнавчі нариси Марка Продана. Видання означених нарисів органічно впишеться в ряд таких мемуарних творів, як спогади протоієрея Успенського, лікаря Павла Коппа, краєзнавців Павла Богуша, Світлани Каменець, публіциста Олександра Черкащенка та інших, збагативши тим самим музейну краєзнавчу скарбничку міста.

Літературно-публіцистична палітра Марка Продана така ж різнокольорова, як і малярська. В епіцентрі її, як і в картинах – рідне місто, його вулиці, пейзажі, історичні достопам'ятності, береги Дніпра, Лапинки, чарівні куточки затопленого Великого Лугу – геродотівської Гілеї й скіфського степу. Невипадково й неспроста на останній презентації творів нікопольських художників у краєзнавчому музеї з колекції Марка Продана була висловлена пропозиція про присвоєння йому звання Почесного громадянина нашого міста – він цього цілком заслуговує.

Зі збірки нарисів Марка Продана читач безперечно отримає естетичну насолоду від літературного шедевру рівня бунінського «Лірника Радісна» про нікопольську юшицю або ж не меншого рівня нарис «Цимес на канаті» – фольклорно-сленгового твору у стилі опусів одесита Жванецького, гідного стати в ряд гумористичної української класики. А «Путешествие на «санном поезде» – абсолютно оригінальний твір в нікопольській краєзнавчій літературі як за композицією, так і за змістом, бо по маршруту унікального «санного потягу» читач знайде найяскравіші картини, об'єкти та елементи з історії нашого міста.

В нарисах чітко вимальовується громадське обличчя художника, публіциста, суспільного діяча, голос якого як багатопудовий набат Преображенського собору будить байдужі душі Нікопольської громади: «Позиція мовчазної бездіяльності згубна для Нікополя», – волає автор.

Не знаю, чи був опублікований Марків стогін «Сын за отца» в місцевій пресі. Та переконаний, що батьків рукопис не згорів і лежить десь прихований до слушного часу і колись повернеться до архівів згорьованого сина. Важкі, неспокійні і часто сумні думи тривожать душу автора нарисів через байдужість нашої громади до проблем культурного й духовного життя.

 

Колишній директор Нікопольського краєзнавчого музею,

історик Петро Касьянович Ганжа                                                                   

                                                     Квітень 2010 р.

 

 Марк Продан: «Работаю для народа»

Об истоках

Родился я в 1933 году в Никополе. И вся моя жизнь прошла здесь, в милом моему сердцу городе. Но вот корни мои не отсюда. Фамилия Продан имеет молдавское происхождение (не исключено, что где-то в Молдавии до сих пор проживают наши дальние родственники). Мой дед Никита Набоков служил в царской армии полковым ветеринарным врачом. А вот дед по материнской линии, Марк Продан, был дальним родственником известного русского писателя Владимира Набокова. Дворянин родом из Белгорода, художник, он был приглашен в Каменку расписывать местные церкви, а уж после осел в Никополе. Так мы стали никопольчанами.

 

О своем военном детстве

Я прекрасно помню свое детство. Мы жили в старой части города, на рыночной площади. Отец был агрономом (образование получил в Ленинграде), а мама – домохозяйкой. Когда началась война, мне только-только исполнилось восемь лет. У отца была «бронь», и его назначили уполномоченным по эвакуации в тыл имущества местных колхозов. Наша семья тоже должна была перебраться в тыл. Помню, как все мы (бабушка, отец, мама, мой брат и я) погрузились на подводу и отправились в путь. А вокруг ночь, огненное зарево, рвутся снаряды. В районе села Басанка оказались в окружении, потеряли нашу подводу. Пришлось пешком добираться в Максимовку (это под Марганцем), где жила наша тетка. Прожили у нее около года, а потом вернулись в Никополь, в квартиру деда Марка Продана.

Помню, как прямо напротив нашего окна, на площади, немцы повесили работника почты с табличкой на груди «за воровство». Он висел там целую неделю (его тело не разрешали снимать), и мама завесила окно одеялом. А еще помню, как вывозили молодых ребят, проживающих на нашей улице, на принудительные работы в Германию. Так вот, чтобы не попасть туда, три человека ушли в плавни и вырыли там землянку. А раз в неделю, ночью, приходили в город за едой к Лиде Назаренко, их знакомой. И кто-то из соседей (всегда найдутся «хорошие» люди) настучал в полицейскую управу. Устроили засаду. Ребят отправили в гестапо, били и пытали, добиваясь признаний в связях с партизанами. А потом повезли на расстрел. Среди прочих пленников был и один моряк. У него случайно оказался гвоздь, которым он перерезал веревки, связывавшие узникам руки. Все бросились в рассыпную. Кто-то спасся, кого-то убили охранники. Лиде Назаренко удалось скрыться. После войны она стала учительницей.

 

Об отце

Должен сказать, что мой отец был чрезвычайно одаренным человеком. На работе он был агрономом, а вот дома становился поэтом и художником. Свои стихи публиковал в городской газете. А кроме этого, выпускал еще и домашнюю, «самиздатовскую» газету. Помню, я становился коленями на стул и смотрел, как под папиными руками оживала бумага: строчки, рисунки, красочные заголовки. Отец был большим патриотом. Он писал стихи о Родине под заголовком «Слава Україні», воспевал труд украинского хлебороба, а также славную историю казачества. Отец даже вел переписку со знаменитым Остапом Вишней, с которым советовался по поводу своего творчества. И вот в 1945 году, когда вся Страна Советов радовалась окончанию войны, мой отец был обвинен в буржуазном национализме и на долгих 10 лет отбыл в далекую Караганду.

Позже судьба вновь ему благоволила. После освобождения отец по комсомольской путевке осваивал целину, а потом стал главным агрономом колхоза-«миллионера» им. Орджоникидзе. Помню забавный случай того времени. Папин колхоз посетила солидная аграрная делегация из США. Американский профессор захотел сходить «по нужде». А туалет в огороде колхоза-передовика стоял самый обыкновенный, так сказать, «памятник деревянного зодчества». Так вот, профессор то ли по неосторожности, то ли нарочно (была и такая версия!) уронил в клозет свою трость с набалдашником из слоновой кости. Трость, конечно, достали, а потом отмачивали в тройном одеколоне для дезинфекции.

 

О своих университетах

Учился я в СШ № 3. Сколько себя помню, рисовал. Участвовал в создании школьной стенгазеты. Окончил семь классов, а потом поступил в металлургический техникум. Еще до армии я пришел в детскую техническую станцию в кружок авиа-и судомоделирования к преподавателю Александру Иосифовичу Перепаде. Именно этот человек, как я считаю, определил мою дальнейшую судьбу, дав направление в жизни. Благодаря ему я стал чемпионом Украины по техническому моделированию, получив грамоту ЦК ВЛКСМ «За достижения в области техники». Позже я сдал экзамены на право преподавания, а после демобилизации из армии в 1956 году (служил в Одессе в авиационных войсках) организовал первый в Никополе кружок ракетомоделирования, команда которого вскоре стала чемпионом Днепропетровской области. Кстати, многие члены этого кружка впоследствии выбрали профессию офицеров-летчиков: детское увлечение дало им путевку во взрослую жизнь. В это же время я пришел работать в ЦЗЛ Южнотрубного завода бригадиром механической мастерской. Участвовал в освоении заводом производства электрополированных нержавеющих труб для атомной промышленности. За эту работу был награжден орденом «Знак Почета». Без отрыва от производства в 1966 году я окончил обучение в трехгодичной художественной студии. После чего руководство ЮТЗ предложило мне перейти на художественно-оформительскую работу, которой я занимался до 1983 года.

 

О творчестве

Я с волнением вспоминаю первую в моей жизни и в культурной жизни Никополя художественную выставку, которая была организована в далеком 1966 году. Кроме меня, в ней приняли участие Александр Овчаренко, Иван Гузь, Евгений Степаненко, Николай Руднев. Несомненно, выставка стала заметным культурным событием города, имела большой резонанс. Кстати, представленная мною работа называлась «Парк Пушкина». Нетрудно догадаться, что на ней я изобразил замечательный в ту пору городской парк, расположенный в старой части города, который ныне, как это ни прискорбно, доведен до крайне плачевного состояния.

Когда в Никополе создавалась производственно-художественная мастерская, меня пригласили туда. С тех пор минуло много лет. За это время состоялись 17 моих персональных выставок в Никополе, Днепропетровске, Кривом Роге, Ялте. Я занимался акварелью, масляной живописью, декоративно-прикладным искусством. Являюсь лауреатом фестиваля народного творчества. Мой диплом лауреата хранится в музее ЮТЗ. Интересно, что фестиваль был приурочен к 100-летию со дня рождения Ленина, а темой моей работы стал образ украинки с рушником и хлебом.

 

О нашей духовности

Конечно, я был комсомольцем, и членом Коммунистической партии – тоже, в то время иначе было просто невозможно. Но генетический код нашего рода всегда жил во мне. Мои деды и прадеды были глубоко верующими людьми. А вот маме уже пришлось вступать в комсомол. Иначе было не выжить.

Тем не менее, в «застойные» 70-е годы минувшего столетья в обществе проснулся интерес к былой духовности народа, выраженной в иконографии. И тогда я занялся изучением икон сточки зрения историческою и художественного наследия украинского народа. Посещал церкви, монастыри, а также начал сотрудничать со Всесоюзной реставрационной мастерской древней живописи. Изучал иконы школы среднего Приднепровья. Конечно, такая моя деятельность не могла не привлечь внимания соответствующих органов. Меня вызвали в партком ЮТЗ за объяснениями, где я пояснил товарищам, что икона – это историческая ценность нашего народа, а в церковь, как в культовое сооружение, я не хожу. Они и успокоились. Ну а уже в начале 90-х, на заре возрождения украинской независимости, когда духовные ценности нашего народа начали приобретать былые приоритеты, возникла потребность в написании современных икон. Специалистов в Днепропетровской епархии на тот период не было! Поэтому я, учитывая свой опыт в познании икон и техники их написания, приступил к их созданию. И вот за 16 лет я написал 4 иконостаса: для Преображенской церкви и церкви Рождества Богородицы в Никополе, Преображенской церкви в пгт. Красногригорьевка и церкви Веры, Надежды, Любови в г. Желтые Воды. Отмечу, что в каждом иконостасе – до 60 икон.

Кроме того, я написал 2,5 тыс. икон, среди которых хочется особо выделить икону Покрова Пресвятой Богородицы, которую я по просьбе Украинской Православной церкви подарил Соловецкому монастырю (Россия) по случаю юбилейной даты славного атамана Петра Калнышевскою. По заказу городских властей написал я и образ небесного покровителя Никополя – Великомученика Никиты. Также мои иконописные работы дарились Киевской митрополии.

В 1990 г. при содействии Благочинною Никопольского округа о. Анатолия Марущака у меня родилась идея создания первой в Украине школы иконописи. Надо сказать, что многие выпускники школы впоследствии окончили художественные вузы, работают сейчас художниками-реставраторами и иконописцами (Людмила Коксюк, Анна Мирская и другие). За вклад в развитие духовности и воспитание молодого поколения Православная церковь наградила меня грамотами, медалью «2000-летие Рождества Христова», а также Орденом Нестора Летописца.

 

О жизненных итогах

Я прожил хорошую жизнь. Рядом со мной все это время были самые близкие мне люди: моя жена Галина Лукинична, работавшая более 35 лет учителем немецкого языка, сын Аркадий – инженер-строитель, невестка Людмила Николаевна – учитель-психолог и внук Сергей – студент-экономист. Я занимался и продолжаю заниматься любимым делом - живописью, в котором черпаю жизненные силы и вдохновение. Выполняю заказы церквей. А основной целью всего моего творчества всегда было – воспеть свой край, свой город, их красоту и уникальность. Я уверен, что изобразительное искусство дает его творцам и зрителям душевное здоровье. Красота вокруг нас формируют высокие духовные, нравственные и этические нормы. Поэтому пока я жив – буду писать. Это великое счастье, когда твой труд служит обществу. Я работаю для людей, а не для себя.

 

Сентябрь 1993 г.

 Два свата

Со средины XIX века Никополь сформировался как купеческий город. Предприниматели и купцы Корольковы, Гусевы, Зименсы, Штеккели, Бабушкины, Ерлашовы, Шоры, помещик Нечаев и другие вели строительство жилых и производственных помещений. В окрестностях города возникли бельгийские концессии по разработке марганца. В Большой Знаменке, как и в Никопольском Благочинии, возводили культовые сооружения, для оформления которых приглашались специалисты из северных губерний царской России.

К таким специалистам по строительству храмов принадлежал и Андрей Макаров из Прикамья. Он славился изготовлением печей и изразцовых каминов. Некоторые из этих чудесных сооружений сохранились и во время советской власти. Я знаю, что красивая изразцовая печь была в здании педучилища, которое находилось в старом городе. При разборе одного из простенков обнаружили нишу с заложенным изразцовым камином, на карнизе которого стояли две фарфоровые скульптуры амуров со стрелами. Знаю, что достались они одному из коммунальных чиновников. В развалинах дома купца Гусева (старом здании музея) долгое время находился камин, на котором еще были видны отдельные изразцовые, изумительной красоты плиточки.

Андрей Макаров был известен в Никополе не только как печной мастер, но и просто как физически сильный человек. История сохранила такой эпизод. В Никополь время от времени приезжал богатырь Иван Поддубный. И вот однажды он расстелил на площади ковер и объявил: «Кто хочет сразиться со мной?». Никита Набоков подтолкнул Андрея: «Сват, ты же самый сильный в нашем городе, не посрами никопольчан». И сват вышел на ковер. Он продержался в поединке с прославленным богатырем минут 12. Болельщики наградили смельчака аплодисментами и восторженным визгом. Поддубный, конечно же, одержал в поединке победу и посоветовал Андрею заниматься борьбой и дальше.

Макаров был хорошим охотником. На этой почве подружился с помещиком Нечаевым. Нечаев даже подарил ему картину известного художника В. Смирнова, на которой изображена легавая в охотничьей стойке, поднявшая с озера пару крыжней (диких уток). Эта картина сохранилась и по сей день. И я, Марк Продан, являюсь потомком Андрея Макарова и Никиты Набокова!

Андрей научил своих детей и их друзей искусству изготовления чучел из зверей и птиц. Они служили наглядными пособиями в школах и даже сдавались в охотничий магазин. Там можно было увидеть как выглядит орлан, скопа-рыболов, лунь, филин, неясыть, зимородок. Много живности водилось в Орловских плавнях (так называлось Левобережье Днепра напротив старого города, где находился остров Орлов).

Знакомство с флорой и фауной родного края воспитывало в детях любовь и бережное отношение к природе. Именно охотничья страсть и любовь к природе породнили семьи Макаровых и Набоковых. А как появились в наших краях Набоковы – особая история.

 

Никита Набоков и Андрей Макаров. Сентябрь, 1912 г.

 

Жила в Белгородской губернии дворянская семья Соколовых. И вот дочь Анастасия влюбилась в брата своей гувернантки – симпатичного, усами, но низшего сословия. Скандал! Отец, естественно, запретил молодым людям встречаться. И вот тут Анастасия проявила характер. Она ослушалась воли родителей и обвенчалась с Никитой тайно, без родительского благословения. Родители отреклись от нее. И до конца своей жизни дочь не поддерживала с ними связи. Вскоре Никита получил приглашение от Благочинного с. Великая Знаменка, и они переехали в Никополь, где и прожили всю свою жизнь. Анастасия усердно молилась три раза в день, била поклоны, замаливая свой тяжкий грех перед родителями. Всего один раз в Никополь приезжала проведать ее тетя, которая была настоятельницей женского монастыря. Однако брак Никиты и Анастасии не распался. Они вырастили семерых детей.

Так вот, Никита Сергеевич Набоков занимался росписями и благоустройством местных церквей. Под его началом была целая артель. Его должность называлась десятник (прораб). Во время Первой мировой войны в его артель вошли австриец Гаал и один поляк. Гаал написал карандашные портреты Анастасии и Никиты, за что я ему крайне благодарен.

Самая значительная работа Никиты Сергеевича была сделана в Великой Знаменке. Он расписал церковь пророка Ильи – семикупольную, с колокольней, по типу Новгородской. К сожалению, церковь взорвали при советской власти, в 30-х годах. Я сделал копию сохранившейся акварели этой церкви, одного Знаменского художника, погибшего в Великую Отечественную войну. Приглашали Никиту для оформления всевозможных сооружений бельгийских концессий. И он подружился с их хозяевами на почве любви к животным и птицам. Из Марганца Никита привез на двух разводах (удлиненных подводах) голубятню.

 

 

Никита и Анастасия Набоковы

 

Набоковские тучерезы, краснобокие и чернобокие, стали знамениты. Хозяин даже представлял их на губернских соревнованиях. Организаторы смотрели на масть голубя, продолжительность его полета, стиль взмаха крыльев. В громадную бочку, просмоленную изнутри, наливали три части воды. На ее зеркальной поверхности отражалось небо с парящими птицами. Наблюдателям трудно было подолгу смотреть в небо – глаза слезились от солнца, поэтому они смотрели на зеркальную поверхность воды в бочке. Тучерезы отличались тем, что делали вертикальный взлет и вертикальную посадку, могли подолгу держаться в воздухе в одной точке. Если тучерез отклонялся в сторону или, того хуже, начинал летать кругами, это считалось изъяном. Когда голуби держались в небе до ночи, то для них зажигали фонари, чтобы не сошли с ориентира. За голубеводство Никита Сергеевич имел три золотых, серебряную и бронзовую медали.

Голодные годы вынудили Набокова сдать золотые медали в Торгсин (торговля с иностранцами) за гречневую крупу, рис, галеты и другие продукты. А бронзовая медаль служила его внуку, моему младшему брату (я уже был к тому времени в армии) хорошей битой для игры «в городки» и не сохранилась.

Целая комната с певчими птицами находилась на попечении его младшей дочери Нины (моей будущей мамы). Бывало так, что подруги гуляют, а она чистит клетки, меняет воду, дает корм. С зерноядными щеглами, реполовами, чижами, канарейками, зябликами было проще. Дал один раз в день корм и достаточно. А вот с насекомоядными – соловьями, варакушками, зорянками, горихвостками – было сложно: их надо было кормить не менее шести раз в сутки муравьиными яйцами, мучными червями, давать мягкий корм. Заботы вознаграждались великолепным пением птиц. Не случайно медики до сих пор считают одним из самых эффективных средств в лечении нервных заболеваний и психических расстройств птичье пение. Были в птичьем собрании Набоковых говорящие скворец, сойка и галка. Никита Сергеевич сооружал манки из полых костей куриных ножек и кожи коровьего хвоста, снятой чулком. Коже придавали форму мехов гармошки. При сжатии и растяжении мехов манок имитировал призыв самки. Если вы помните картину В. Перова «Птицелов», то наверняка обратили внимание, что дедушка дует в манок ртом. А у Никиты Сергеевича манок был с механическим приводом. Вот вам и технический прогресс.

Весной в плавнях на высокую траву птицеловы набрасывали сеть. На призыв манка дружно устремлялись самцы перепелов. Птицелов определял их движение по колебанию стеблей. Потом ударяли в ладоши, птицы пугались, вертикально взлетали и попадали в сети.

Нина подросла и вышла замуж за молодого агронома Дмитрия Продана, который закончил Ленинградский сельскохозяйственный институт и поехала за ним в село. И вот там молодая женщина увидела на стене у соседки прекрасную картину-портрет девочки в золоченой раме. Она удивилась, как в крестьянскую избу могло попасть такое произведение искусства. Хозяйка охотно объяснила, что ее дед работал конюхом в имении помещика Нечаева. А когда в революцию громили барские особняки и растаскивали имущество, то конюх прихватил и себе немного скарба. Хозяйка добавила: «Микитівно, якщо він вам дуже подобається, то давайте поміняємось на портрет Леніна, який висить у вашому домі». Так и сделали. Вскоре мужа-агронома перевели в Никополь. По выходным дням в квартире агронома собиралась небольшая мужская компания переброситься в преферанс. Директор музея Шапошников увидел на стене портрет девушки, а ознакомившись с его историей, предложил показать столичным специалистам. Не поверите: эксперты определили работу кисти Рафаэля! Хозяева с радостью передали произведение искусства культурному фонду страны. Портрет поместили в Эрмитаже. Естественно, по нынешним временам они имели бы право на владение столь ценной вещью. Но тогда и думать нельзя было об этом. Все равно конфисковали бы, а хозяев упекли бы в ГУЛАГ.

Мама Нина рассказывала, как в 30-х годах ей пришлось быть секретарем комиссии по раскулачиванию, и она обливала слезами документы (председателю комиссии ОГПУ делали замечания за протоколы в разводах от слез) – так она переживала за тех, у кого конфисковывали имущество и выселяли в Сибирь. Некоторых раскулачивали по три раза, когда уже и взять-то было нечего – стояли на плите пустые казанки, а на лавках сидели голодные дети с глазами, горящими от страха. Однажды уполномоченный выдернул из-под детей рядно и велел занести его в протокол как изъятое. Нина расплакалась, слезы падали на строки документа, делая текст расплывчатым. Жалость секретаря восприняли как проявленую слабохарактерность к социальным элементам. Из-за отсутствия комсомольской стойкости и недопонимания остроты политического момента секретарю Нине объявили строгий выговор, а она положила на стол комсомольский билет.

Нам сочиняли, и мы пели: «Дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону», «Вместо сердца пламенный мотор», «И как один умрем в борьбе за это». Пели и не думали о том, что если все умрем, то кому же нужно будет «это». Но, к счастью, не все умерли, жизнь продолжается. Судьбы людей схожи с судьбами художественных произведений: что-то исчезает быстро, а что-то доходит до потомков.

Когда я захожу в нынешний краеведческий музей и смотрю на уголок вещей помещика Нечаева, то это вызывает во мне массу разных эмоций. Нам почти ничего неизвестно о человеке, которого знали многие просвещенные умы Европы. Он путешествовал по Европе, интересовался произведениями скульптуры, живописи, имел вкус к хорошей мебели, и таким образом в его имении под Никополем скопились уникальные вещи. 25 лет он вел тяжбу с Италией за деревянную скульптуру, приобретенную у частного лица. И выиграл этот судебный процесс. В спортзале педшколы стоял нечаевский рояль. Под его музыку студенты выполняли гимнастические упражнения, на нем бренькали «Чижика-пыжика». Во время оккупации один из немецких чинов обнаружил, что рояль, который стоял в педучилище, принадлежит знаменитой фирме Беккера, причем изготовлен по спецзаказу, таких в мире было всего шесть штук! По распоряжению гауляйтера Эриха Коха инструмент отправили в Германию. Свидетелем упаковки рояля был и я. В моем детском сознании это, можно сказать, историческое событие, соединилось с более личным: немецкий офицер забрал в свою Германию мои елочные игрушки. Я долгое время надеялся, что они вернутся.

Возможно, эту веру в высшую справедливость каким-то образом поддерживала и моя мама. Я видел, что немцы разные. Так, на полевой кухне у них служили тельмановцы (немецкие коммунисты), которые не хотели воевать против Советской России, и потому им не доверяли серьезные работы. Ходили они без погон и без ремней – такая вот форма унижения. Именно поэтому местное население, в т. ч. и моя мама, относилось к ним снисходительно. Иногда даже совали им кое-что из еды. Таким образом и уплывали исторические, архитектурные и живописные ценности в частные коллекции. И тенденция эта продолжается по сей день. А сколько их хранится в музеях соседних городов и в столицах, кто знает... После войны мы еще могли любоваться фарфоровыми сервизами из собрания Нечаева фирм «Челси» и «Гарднер». Где они сейчас?

Советский писатель, патриот Никополя Борис Шурделин настойчиво добивался, чтобы в Никополь вернулась картина Жана-Батиста-Камиля Коро «Пейзаж с коровами «Стадо в знойный день» – ему отвечали, что она находится на реставрации в Днепропетровске. Шурделин умер, а картина Коро до сих пор там. Никопольчане хорошо помнят историю с иконой 1747 г, на которой изображены несколько библейских сюжетов, а в центре расположен кипарисовый крест с частицей Животворящего Креста Господня. Таких икон в Украине всего три (включая никопольскую). Для верующих они – святыни. Сколько времени икона реставрируется в Днепропетровске! Уже отступил дух атеизма, большинство людей стали православными, восстановлены храмы, по воскресеньям они радуют своим колокольным перезвоном, а «патриоты»-атеисты «сохраняют» икону от верующих в другом городе. Для богомольного человека общение с ней – событие. Она действует очищающе. Икона одухотворяла верующих, избавляла их от напастей и невзгод. Сколько людей могли бы радоваться ей ежедневно. А вместо этого ее прячут от глаз людских.

Что же происходит с нашим мировосприятием? Все время надеялись, что красота спасет мир, а сегодня приходится спасать саму красоту, ее духовную основу.

Июль 2003 г.

 

 Кузнечный оркестр на пяти углах

В Санкт-Петербурге есть площадь, которую жители с восхищением и гордостью называют площадью пяти углов. Здесь интересная архитектурная планировка. Наши горожане неофициально окрестили Никополь столицей пяти казацких Сечей. И в этой казацкой столице тоже есть площадь с пятью углами. Шумно было когда-то на ней. Сюда съезжалось множество как никопольчан, так и жителей близлежащих сел. Привлекала их знаменитая кузница с двумя горнами и тремя наковальнями, славу которой составляли ее мастера. Один из них – дядя Афанасий. Он был популярен не только как профессионал, но и как отец нашего знаменитого земляка спортсмена-легкоатлета Григория Тарана – рекордсмена мира. В 1961 году в Киеве проводили первенство СССР по легкой атлетике. Гриша пробежал три километра с препятствиями за 8 минут 31,2 секунды – мировой рекорд. Гордость за сына испытывал и кузнец дядя Афанасий. А босоногая ватага всегда сшивалась возле кузницы: многие мечтали заполучить металлическое кольцо со ступицы колеса от подводы. Сделав гонялку из проволоки с крючкообразной направляющей, такие колеса гоняли по улицам. А когда было до трех погоняльщиков, то по округе раздавался такой скрежет и звон, что старые собаки, которые и мух от себя не отгоняли, срывались с места, оглашая огольцов хриплым лаем. Со дворов хозяева сыпали проклятия вслед убегающим. Баба Груня жаловалась, что ее Пират рвет третий ошейник – нет управы на этих песиголовцев.

В наше золотое детство играли не в компьютерные игры, где надо лишь нажать кнопку, а в изготовленные собственноручно: волчки с яркой раскраской, дающие цвет радуги и звук при вращении кнутиком, воздушного змея со звуковыми деркачиками и передачей почты, в цурки и скракли (народные названия). Подростки по своей социальной незрелости всегда были жестокими, любили клички. Высоких девочек с тонкими ногами обзывали «скраклями», а сейчас это модель. Девочки, в свою очередь, невысоких ростом ребят обзывали «недовесками». В нашей жизни было время, когда хлебный довесок, полученный по карточке, очень ценился. Для получения хлеба по карточке формировалась команда ребят, дававшая отпор на хлебные и карточные посягательства. В очереди команда стояла друг за другом. Довесок к общему весу хлеба был радостью. Каждый член голодной команды вносил свой пай в общину. Часть довесков продавалась на рынке за Шопой. На вырученные деньги покупалась тюлька, и ребята на Никитином Роге устраивали пир, который памятен и посей день. Любая мама, принимая от чада хлеб и карточки, сразу определяла недовес, качала головой, из-под нависшего лба и впалых щек смотрели на тебя страдальческие глаза. Наверное, внутри материнского сердца шла борьба между любовью и голодом. Черные времена канули в лету, на выброшенный хлеб сегодня не смотрят даже собаки.

 

Марк Продан «Площадь пяти углов»

 

Голопупая молодежь возрождает память о босоногом детстве. Братья Гадюкины распевают: «Купила мама коныка, а конык без ноги». Если бы они испытали ту радость, когда мама на скудные гроши приносила с рынка печатного коныка в красных полосках с пряным запахом, с морозца. Любовь от пряничного коныка передавалась подростками к живым: вороным, гнедым и в яблоках, а с ними в городских условиях можно было общаться только возле кузниц. Огненное кузнечное горно манило ребят, как мотыльков на свет фонаря. Дружба с сыновьями кузнецов давала возможность поучаствовать в настоящей мужской работе. Звук кузнечных перезвонов навевал романтику. Юнцы становились взрослее, помогая то принести курного угля, то залить воду в корыта, раскочегарить мехами горно. Справлялись у прохожих о времени, чтобы не опоздать в школу, потому что часы в послевоенное время были роскошью.

В нашей истории был период, когда основу тягловой силы составлял гужевой транспорт. Фаэтоны, тачанки, бедки и вся оснастка изготовлялись кузнечными мастерами. Они же ковали ворота, ограды, навесы, кладбищенские кресты высокого художественного достоинства. Гравюра и описание кованых ворот и ограды с подворья купца Гусева (старое здание педучилища) были помещены в журнале «Нива» как образец художественной ковки. К сожалению, памятник не сохранился, а остатки его украшают частную усадьбу в пгт. Красногригорьевка. Да, были мастера кузнечных работ. Подковать лошадь равносильно хирургической операции. Маленькая неточность – и захромала родная, а на скользкой дороге и того хуже: возможны переломы. Горе хозяину без коня. На ковку в очереди слышалось: «Пррр... Стоять, гнедая».

В военные и послевоенные годы промышленность не работала, полки в магазинах пустовали. Кузнецы снабжали население предметами быта. Отливались и ковались казаны, миски, ложки, топоры, сапы, насекались напильники. Цветной металл, сталь шли с трофейной техники, а поставщиками служили мальчишки. Расчет производился натуроплатой. Сейчас это бартер, а тогда некая старуха из-под фартука доставала «мерзавчик», а уносила набор кухонных принадлежностей. Кузнечный перезвон с утра до вечера разносился над площадью. Жители так к нему привыкли, что при закрытии кузницы в смутные времена словно лишились чего-то близкого, привычного. Женщины замечали, что даже грудные дети стали хуже засыпать. Иногда кузнецы для снятия физической усталости устраивали музыкальные паузы-концерты, которые они исполняли на своем рабочем инструменте – молоте и наковальне. Кузнецы не отказывали и в просьбах священнику отцу Григорию, дом которого находился напротив кузницы. Многие никопольчане знали его внучку Зою Александровну Матюшенко, учительницу украинского языка, работавшую позже в газете «Электрометаллург» на НЗФ. Кузнечные перезвоны дедушки в ее душе ассоциировались со звонами церковных колоколов. «Оркестр» состоял из трех исполнителей: солист-виртуоз с двумя молотками, другой кузнец с увесистым молотком работал в паре с молотобойцем. Когда мастера ударяли по разным участкам наковальни, то возникали удивительно чистые звуки. Они сливались в одно целое, создавая мелодию. Солист-виртуоз такое вытворял, что описать невозможно: это надо было только видеть и слышать.

Те, которым пришлось при этом присутствовать, запомнили такие концерты на всю жизнь. К сожалению, нет уже ни кузницы, ни исполнителей. Осталась только память, которой можно поделиться и рассказать об ушедшей истории нашего города.

В наши дни на площади пяти углов стоит трансформаторная будка, заросшая амброзией. Остались и немые свидетели-улицы, соединявшие музыкальную кузницу с городом: Купеческая, Херсонский спуск и переулок Извилистый, напоминающие оборванную струну кузнечного оркестра на пяти углах.

 Октябрь 2002 г.

 

Рекордсмен с улицы Никитинской

Поступки и отношение к человеку его братьев меньших удивительны и непредсказуемы. Лебединая любовь стала символом верности. Потрясенные люди поставили памятник собаке, которая после смерти хозяина в течение четырнадцати лет приходила на автобусную остановку в одно и то же время встречать его. Гуси спасли Рим. А вот, чтобы козы имели прямое отношение к установлению мирового рекорда одним мальчиком – это невероятно, но факт.

В одной многодетной семье был юноша, которого все называли Гриней. Он отличался особым складом характера, был непоседа, озорник. По словам учителей, 45 минут урока высидеть не мог – будто шило торчало в мягком месте.

Наступала осень, холода, сверстники за партами, а Гриня появлялся в классе позже остальных: он выполнял общественные обязанности козьего пастуха до глубоких заморозков. Раздолье на огородах-бережниках: урожай убран, оставшиеся в земле свекла, морковь, несформированная в головки капуста – лакомый подножный корм для мелкого рогатого скота, а картофель – для ребят.

Гриня сутра разжигал костер, сгребал золу и пек в ней картофель. Костерная кухня работала до глубокой темноты. Вся прелесть заключалась в том, что картофель был найден на убранных бережниках, а не принесен из дома. Отведывал его тот, кто вносил свою лепту. Вытаскивали из костра раскаленные клубни, перекатывали с ладони на ладонь, очищая обугленные места на картофелине. Разломав надвое, ощущали приятный запах желтоватой массы и, посыпав ее крупной с синими камушками солью, горячей отправляли в рот. Губы и руки – черные, языком перекатывали картошку с одной щеки на другую, охлаждая её и закрывая от удовольствия глаза.

На этих просторах, как островки, стояли неубранные огороды. И не избежать неприятностей, если в них заберутся козы, а их тянуло туда, как магнитом. «Гриня! Козы!» – постоянно звучали возгласы кого-то из ребят. Как вихрь, взрывался от костра пастушонок и стремглав бежал их загонять. А коз у него было много: за небольшую плату хозяева сдавали их на выпас. Частые рывки за ними так натренировали Гриню, что поймать или догнать его было никому не под силу. Всегда босой, одубевшая подошва ступней не ощущала ни колючек (кавунцы – бич всех ребят), ни срубленной топором острой лозы, ни камней.

Гринина мать шутила, что у её сына ноги, как у киевского старца, не приемлют обувку. Но в школу приходил он в обуви и с козьим запахом, садился за последнюю
парту. Учителя были снисходительны к мальчику из многодетной семьи, за исключением физрука и военрука, так как авантюрность характера Грини зачастую под общий смех срывала их мероприятия. Например, его ввели в состав пирамиды (гимнастический номер, когда одни поднимали на своих плечах или коленях других, а на них вскарабкивались еще выше – третьи. Получалось этакое сооружение из человеческих тел). Без пирамид в памятные послевоенные годы не обходилось ни одно праздничное мероприятие.

 

Григорий Таран, воспитанник ныне заслуженного тренера Украины Владимира Бредихина,

установил мировой рекорд в беге на 3 000 м с препятствиями, 1961 г.

 

А он, находясь в нижних рядах на поддержках, мог специально покачнуться и завалить всю пирамиду. В зале эта сцена вызывала больший восторг, чем сама пирамида. Гриня – герой, а для физрука – фиаско. Каждый год проводилась городская спортивная олимпиада среди школ города. В программе был бег на 800 метров, но мало-мальски хороших бегунов в школе на эту дистанцию не оказалось. Престиж школы, спортивный азарт не оставляли школьников равнодушными. И однажды они стали упрашивать физрука поставить Гриню и таки уговорили. На старт вышло около 20 участников. Все в балетках (спортивных тапочках). Непонятно это название, потому что никакого отношения к балету оно не имело. Тем не менее все в балетках, а наш Гриня босиком, без майки, в трусах домашнего покроя. Шила их мама, выкройка делалась по форме флажка, так что ткань туго облегала формы и множеством складок сходилась в паху, что мешало бегу, и участник опускал их пониже. Раздалась команда: «Марш!». Надо было бежать два круга по 400 метров. Со старта общую группу Гриня опередил метров на 15, остановился, оглянулся, подождал отстающих и снова ринулся вперед, как будто коз подгонял, дожидался и снова рвался выгонять их с чужого огорода. Это повторилось на дистанции раза четыре. На стадионе невообразимый шум и смех, под который к финишной ленточке приближался Гриня, стать которого не имела ни малейшего понятия о технике бега. Выдвинутый вперед животик с пупиком-фасолькой касается ленточки. Голова повернута набок к своим болельщикам, как бы говоря: «Знай наших с улицы Никитинской!»

Это был первый старт и первая победа в спартакиаде школьников г. Никополя. Тренеры пригласили Григория в легкоатлетическую секцию, поставили ему технику бега, и спортивные результаты росли день ото дня. Вот и первый разряд, выиграно первенство области, спортивная школа в г. Киеве и сенсационные победы на международных соревнованиях. Вся страна гордилась и приветствовала рекордсмена мира – бывшего ученика средней школы № 3 г. Никополя. Приезжая домой, он заходил в родную школу. Перед учителями появлялся стройный, жизнерадостный, веселый молодой человек в строгом костюме, при галстуке. Обнимались, целовались, и учителям никак не верилось, что перед ними стоит не тот гадкий утенок с козьим запахом – Гриня, а всемирно известный красавец-лебедь, рекордсмен мира Григорий Таран. Гордился своим сыном и отец – кузнец из музыкальной кузницы на пяти углах.

К сожалению, его спортивная судьба рано закончилась. Об этом писала центральная пресса СССР, осуждая действия спорткомитета, который в погоне за рекордами не щадил молодых спортсменов, заставляя их принимать участие во многих соревнованиях. Это подрывало здоровье не окрепших физически молодых ребят. Среди них были названы имена Григория Новака и Григория Тарана, которым пришлось в расцвете сил уйти из большого спорта.

Первый чемпион мира Григорий Новак перешел работать в цирк, а наш земляк закончил Киевский институт физкультуры.

 

Апрель 2001 г.

 

Набоковские тучерезы

Наш рассказ пойдет о любителе певчих птиц и летных голубях-тучерезах. Мы любим и восхищаемся братьями нашими меньшими, которые живут рядом с нами. Экзотические рыбки поражают разнообразием форм и радужных цветов, а четвероногий друг – преданностью.

Человеку важно осознавать свое сосуществование в единстве с природой. Живя в гармонии, они дополняют друг друга. Человека всегда пленяла красота окружающего мира, его разнообразие. Среди представителей флоры и фауны человек может выбрать что-то свое, сокровенное, к которому он привяжется на всю жизнь. Кто-то увлечен цветоводством, кто-то – аквариумными рыбками, экзотическими животными, а сколько любви отдается кошкам и собакам.

Особняком стоят певчие птицы. Они украшают собой природу и наши жилища, радуя нас звучной песней. Многие знаменитые люди держали птиц: у баснописца Крылова птицы летали прямо по квартире, генералиссимус Суворов отвел для птиц целую комнату в своем деревенском доме, художник Куинджи не только кормил голубей, воробьев, но и разводил певчих птиц. За ними можно наблюдать часами. Птица в доме, прежде всего, веселый товарищ, доставляющий нам много радостных минут.

Первая учительница, научившая детей читать, писать, правильно разговаривать, радуется за них. Такие же чувства испытывал наш земляк – известный в свое время любитель певчих птиц и голубевод Никита Сергеевич Набоков. В его доме разговаривали сойка, галка, скворец, пели канарейки, щеглы, чижи, коноплянки, слышался бой зябликов и перепелов. Особой гордостью хозяина были соловьи и варакушки. В доме для питомцев была отведена комната, а в обязанности младшей дочери Нины входили замена песка в клетках, кормление и обеспечение пернатых чистой водой. Позже она с гордостью вспоминала о своей причастности к певчему хору и с сожалением – об ограничении времени на общение с друзьями. Иногда ей представлялась возможность съездить на лодке в плавни за лилиями и кувшинками, пойти в иллюзион или в платные городские купальни, которые представляли собой огромный деревянный каркас, обтянутый белым полотном, по периметру – боны с лестничками, по которым купальщицы в длинных рубахах спускались поплескаться в свое удовольствие.

В былые времена размеренная жизнь давала возможность замечать окружающую нас красоту.

А какой азарт вызывала ловля птиц, можно судить по картине Перова «Птицелов». Никита Сергеевич собственноручно изготовлял приспособления для ловли птиц.

Под крышей висел белый конский волос для силков, сети вязались из шнура иглицей для тайника и лучка, из вычиненной кожи бычьего хвоста готовились меха, звуком которых можно было подманивать перепелов.

 

Бывшая ул. Свердлова, помещение первого в Никополе кинематографа

 

В узкую часть мехов встав лялась полая косточка из крупной ножки, в ней делалось отверстие, и вставлялся маленький пробковый шарик для свистка. Меха сжимались и разжимались, воздух попадал в свистульку и производил звуки, подобные звукам самки перепелки – «пить-вава, пить-вава». В никопольских плавнях Никита Сергеевич со своим внуком расставлял на высокой траве сеть, садился неподалеку под вербу, а внук с верхушки дерева наблюдал за тем, как самцы перепела, раздвигая траву, шествовали на звук. По колебанию ее верхушек было видно, как они подходят под сеть.

 

Купальни на Днепре, 1907 г.

 

Получив сигнал от внука, дедушка сильно хлопал в ладоши: перепела взмывали вверх, под сетку. Удачная радостная охота – дичь размещается в садки, лодка следует к причалу. Вдоль речки Лапинки по побережью были высокие кручи, поросшие дерезой, коноплей и сорняками. Кочующие поздней осенью стаи чижей, щеглов, коноплянок находили в этих зарослях корм, а в реке – воду. Лучше всего было расставлять силки на кустах. Само подворье в переулке Крутом, 48, где проживал Набоков, как нельзя лучше служило для установки сети с подсадной птицей. Веревочка от сети проходила через двор в оконную форточку. Когда внук видел, что птица зашла под сетку, он подавал сигнал: «Крой!». Навсегда останутся в памяти слова стихотворения, связанные с ловлей птиц: «Ах, попалась, птичка! Стой! Не уйдешь из сети. Не расстанусь я с тобой никогда на свете».

Крутой, 48. По этому адресу когда-то разводили прославленных краснобоких тучерезов, получивших свое название за вертикальный взлет в небо на невероятную высоту. Сам голубевод был родом из Белгорода, а приехал в наши края по приглашению Благочинного села Великая Знаменка для росписи храмов.

Молодая девушка Анастасия проживала в Белгородской губернии в дворянской семье. Все шло своим чередом, пока в гости к своей сестре-гувернантке не пришел молодой парень с закрученными усами, похожий на гусара Дениса Давыдова. Молодые люди полюбили друг друга. Узнав об увлечении своей дочери, родители запретили молодому человеку появляться в их доме. Начались свидания за пределами родного дома, а через некоторое время произошло тайное венчание. За неподчинение мать и отец отказались признавать Анастасию Григорьевну Соколову своей дочерью. До конца жизни они ни разу не виделись и не переписывались с ней. Только родная тетя, настоятельница женского монастыря приезжала в Никополь к племяннице.

Религиозные семейные основы до конца жизни напоминали Анастасии Григорьевне о тяжком грехе. Ее родной внук свидетельствует, что она всю жизнь молилась и никогда не жаловалась на свою судьбу. Как мать, она гордо несла свой крест, воспитав с мужем семерых детей.

Никита Сергеевич, закончив работы в Великой Знаменке, по приглашению датского предпринимателя по разработке марганцевых руд переезжает в Марганец, работая над заказами. Он охотится с датчанином и разводит голубей.

После того, как никопольские священники, купцы и помещик Нечаев заключают с ним договора на работу, Никита Сергеевич перевозит из Марганца на подводах свою голубятню, купив подворье в переулке Крутом с двумя домами и сараем. Подворье заканчивалось крутым обрывом, к которому весной вплотную подходили воды речки Лапинки. Дивное место, райский уголок: охота, рыбалка, всевозможная живность, особенно много птиц. Разве может человек, не бывший свидетелем природных чудес, понять старожилов, их радость и восторг от увиденного. Два раза в год они наблюдали прилет аистов: весной – в родные места, а осенью – прощание с домом и отлет на чужбину с птенцами, ставшими на крыло. Над городом высоко в небо поднимались сотни птиц.

 

Юлиан и Марк Проданы, 1968 г. Внуки Никиты Сергеевича Набокова

 

Несколько дней можно было наблюдать воздушный балет: стремительные виражи сменялись парением на месте. Утонченная душа человека слышит в клокотании аистов то весеннюю радость, то осеннюю грусть.

На сегодняшнем городском пляже даже в годы войны красовались дуплистые вековые вербы, стройные осокоры, серебристые тополя и заросли лозы. Местные птицеловы промышляли в этих зарослях птиц, из которых изготавливали чучела. Их меняли на гильзы, порох, дробь. В плавнях водились ястребы, соколы, подорлики, кобчики. Это было бедствием для голубеводов Никополя. Некоторые семьи занимались селекционированием, выводя новые породы голубей по масти, по стати, крыльям, устойчивости круга и по продолжительности полета. Речь идет о никопольских тучерезах. В памяти остались фамилии и имена селекционеров: Дробот, Гребенюк, Тимочкины, Птицыны, Вальковы, Бульдиковы, Пшиковы. В отдельном ряду стоят отцы-заводчики пород: набоковские тучерезы и порода Шуры Привозного.

Подросла самая младшая дочь Нина – помощница по содержанию птиц, и настало время познакомить родителей со своим избранником. В один прекрасный день, а в таких жизненных ситуациях ненастных дней не бывает, Нина открыла калитку и сказала: «Митя, давай подождем». Парень в недоумении. Время шло, а ситуация не прояснялась. Последовало предложение войти во двор с другой стороны. Но не тут-то было. Тогда девушка, преодолевая стеснительность, объяснила, что папа ловит голубя, а они могут его спугнуть. Дмитрий наблюдал за охотой издали. Вдруг открылась дверь, и на пороге появилась невестка Фрося с половиком в руках. Голубь взлетает на крышу, раздаются возгласы возмущения, и Фрося пулей влетает в дом. Охота закончилась успешно – пойманный голубь принадлежал конкуренту. Он сошел с круга, а это уменьшало престиж фирмы. Знакомство с будущим зятем, новоиспеченным выпускником Ленинградского сельскохозяйственного института, прошло успешно. У зятя был хорошо подвешен язык, он разбирался в садоводстве. Но надо отдать должное и будущей жене его Нине Набоковой, которая была красавицей. В общем, зять пришелся ко двору, но особой любви к птицам не проявлял, он был предан флоре до последнего вздоха. Уходя из жизни, волновался: «На кого останутся мои яблоньки?». Внуки Никиты Сергеевича часто просили свою бабушку показать грамоты, полученные дедом на различных соревнованиях. В кладовке на гвоздике висел рулон бумаг, перевязанный выцветшей от времени старой шелковой ленточкой. Развернуть его было очень трудно, бумага плотная. «Этой грамотой за достижения во благо Российского государства в области сельского хозяйства по развитию животноводства и птицеводства и т. д. награждается Никита Набоков с вручением золотой медали», читали внуки. Грамота подписана князем Урусовцем. Выставка-соревнование проходила в Екатеринославской губернии. Кроме этого, он был награжден одной серебряной и двумя бронзовыми медалями. Их рассматривали втайне от Никиты Сергеевича, так какой мог и наругать. По рассказам бабушки, дедушка не любил, чтобы ему напоминали о его жизненной трагедии. К сожалению, бронзовая медаль за голубеводство, находилась в семье только до 1958 года.

Во время голода 1933 года Набоковы сдали семейное серебро, получив взамен гречневую и манную крупу и несколько селедок. Голубей кормить было нечем. Никита Сергеевич оторвал голубям головы и сказал: «Няня, свари детям суп». Бабушка взмолилась: «Никитушка! Что же ты наделал со своими любимцами?». «Для них лучше мгновенная смерть, чем долгая и мучительная от голода», – ответил Никита Сергеевич. Сам к еде не притронулся, а уехал на целую неделю в Знаменку к старшей дочери, которая была замужем за Акимом Беликовым.

Так перестала существовать стая набоковских тучерезов. Остались лишь воспоминания о том, как воспитывали своих питомцев, готовили их к соревнованиям и выставкам, на которые попадали только голубеводы, у которых была своя порода: масть – чисто белая, красная, смолистая, бокатая, белохвостая; стать – грудастые, с закинутой головкой, маленьким клювом и на низких ножках. Кормили голубей не очень жирным кормом: мелкое просо, конопляное и льняное семя. Птица должна быть легкой и сильной. Когда открывается леток, голуби выходят наружу, следует удар в подвешенный колокол, и голуби поднимаются ввысь. Допускалось два вида взмахов крыльями: серпастый и жаворонка. Поднявшаяся вверх стая должна стоять над своим домиком. За полетом наблюдали на зеркальной поверхности воды, налитой в просмоленную бочку, чтобы не слезились глаза. Хорошо натренированные голуби оставались в полете до наступления темноты, и тогда зажигали фонари, чтобы птицы не сошли с круга, а благополучно сели на свой домик. Если птица сходила с круга, то могла попасть на другую голубятню. Хозяин ее выкупал и уничтожал, руководствуясь тем, что птица имеет брак, чтобы конкуренты не ухудшали качество породы. Соблюдая эти правила, Никита Сергеевич участвовал в соревнованиях на первенство Екатеринославской и других губерний. Голубеводство было сродни разведению скакунов, участвующих в дерби, или охотничьих собак, питомнику соколов, орлов, выращенных для охоты. Хищные птицы были бедствием для селекционеров-голубеводов. Они брали самого устойчивого в полете голубя. Ястребов отгоняли пальбой холостыми патронами из охотничьего ружья.

Война, разруха, голод свели на нет голубеводство, и стаи краснобоких набоковских тучерезов не стало. Продолжая заниматься певчими птицами, охотой и рыбалкой, Никита Сергеевич не вспоминал о голубях. Для него их потеря стала глубокой душевной травмой, пережить которую ему помогали прогулки по городу, встречи со знакомыми, посещения представлений губернских театров.

В обязанности одной из дочерей Набокова – Марии входила доставка товара из магазина Гусева. Однажды знакомый приказчик сообщил ей, что только что ее отец оплатил чайный сервиз кузнецовского фарфора и велел доставить его в гостиницу в номер такой-то актрисы. Естественно, дочь возмутилась и пошла в номер актрисы, выразив свое негодование, забрала сервиз и отнесла домой. Но мать не одобрила ее поступок. В доме была охотничья собака и, как полагается, на крючке висела очень красивая плеть с толстой плетеной ручкой, постепенно переходящей в конусное сплетение со свинцовыми шариками на концах кисти. Анастасия Григорьевна сняла ее и произнесла: «Мерзавка! Как ты можешь вмешиваться в отцовские дела? Девчонка, ты не имеешь на это права. Немедленно отнеси назад и попроси извинения». На пороге появился сам Никита Сергеевич. Немая сцена. Сервиз остался в доме. А непокорная дочь стала жить на правах Золушки – отец не пожелал учить ее в гимназии и отдал в обучение к белошвейке. Сын Алексей в день своей свадьбы получил половину сервиза, а вторая половина, как ни странно, была подарена Марии в день ее замужества. Ее единственный сын был угнан на работу в Германию во время Великой Отечественной войны и не вернулся оттуда. Мария Никитична, когда женился сын ее племянника, передала ему семейную реликвию, рассказав эту историю. Сейчас он стоит в буфете у правнука Никиты Сергеевича, только одна чашечка уже склеена: праправнук Сергей расколол ее, попав мячиком.

Плавни с заводями были царством мошек и комаров. Среди них водились и малярийные – настоящее бедствие для людей. Болели многие. Так как приступы наступали в определенное время, больной спешил домой принять таблетку хинина и лечь в постель. Иногда приступы случались в школе или на работе. Так произошло и с дедушкой. Он любил ловить рыбу, когда чувствовал приближение приступа малярии, ехал к причалу, собирал удочки, водружал корзинку с уловом на плечо и быстро шагал домой. Его долго трясло под несколькими одеялами, а во рту ощущалась горечь. Обычно он рыбачил с собакой Неркой, но однажды дедушка вернулся без нее.

Из окуней варилась отличная уха. В белой глубокой тарелке лежали целенькие рыбины с темно-зелеными поперечными полосками, с растопыренными красными плавниками и свисающими хвостами. Прозрачная юшка и запах душистого перца вызывали такой аппетит, что текли слюнки. А собаки все не было. На третьи сутки сосед Семен Ковтун спросил Никиту Сергеевича, почему его собака лежит в лодке и выходит только полакать воды. Может, она заболела бешенством? Обеспокоенный дедушка поспешил на берег, а Нерка, увидев его, с радостью бросилась навстречу. Оказалось, дедушка забыл корец для вычерпывания воды, и она его стерегла: вот вам собачья преданность. Вскоре Нерка погибла, а о ее поступке помнят и рассказывают в семье уже четвертому поколению.

Взяли другую собачку – маленького белого шпица. Однажды с ней играла внучка Люда. Она держала в руке лакомство для Джерри (имя дали по рассказу Джека Лондона «Джерри-островитянин» и «Майк-брат Джерри»). И надо было такому случиться, что была открыта крышка погреба, Люда упала в него. Обошлось благополучно. Джерри дожил отпущенный ему век, а с Людмилой Константиновной Набоковой и сейчас можно встретиться на проспекте Трубников.

До послевоенного голода дедушка не дожил, а в семье ни певчих птиц, ни голубей больше не держали – было не до развлечений. Только горы птичьих клеток на чердаке напоминали о былых временах. 1947-й год вспоминается как страшный сон. Дай Бог, чтобы такого горя, человечество больше не знало. Потомки Никиты Сергеевича помнят свою спасительницу – козочку Зорьку. Во время голода Зорьку днем держали взаперти, а с наступлением темноты заводили в дом, привязывали к спинке кровати, на которой спал внук. Когда у нее уже не стало молока, в деревянной бочке появилось засоленное мясо, которое выдавали по маленькому кусочку к карточной порции хлеба. Гуси спасли Рим, а Зорька спасла семью Набоковых.

Каховское водохранилище затопило плавни. Подворье Набоковых, как и все побережье, было снесено. Прилетевшие весной аисты долго кружили над городом, слезно клокоча, прощаясь с родиной. С тех пор в городе нет ни единого гнезда – среда обитания непригодна для аистов, а человек ко всему привыкает. На новом месте, на 5,5 сотках земли дочь Нина 12 лет строила дом. Ее старший сын, который отслужил в армии 4,5 года, получил десятидневный отпуск, чтобы помочь матери на строительстве. Прошло время, и, видимо, сработал генетический код. На новом подворье снова поселились голуби и певчие птицы, и сегодня в квартире внука Никиты Сергеевича снова слышны трели птиц.

В жизни Никиты Сергеевича были моменты, когда им овладевала хандра. Пребывая в депрессии, он брал свою кизиловую палку и совершал вояж в семьи своих детей. В Знаменке устроил разнос зятю за беспорядки в кузнице, в Марганце летки на ульях не соответствовали нормам, а в Никополе, в усадьбе напротив старой почты, где жили Макаровы, дочь Александра заметила, что в саду кто-то меряет расстояние между посаженными деревьями. Выскочила из дома и, увидев отца, сказала: «Папа! Почему не заходишь в дом? Иди к столу». Отец раздраженно ответил, что ноги его здесь больше не будет, так как дети дохозяйничались до того, что не могут нормально посадить деревья. Вернувшись домой, он позвал внука – врача Георгия Макарова. «Сценарий спектакля» был знаком всем и воспринимался, как обычный ритуал. Жорж приходил с саквояжем, прослушивал работу сердца, легких, производил пальпацию и по просьбе «больного» выписывал так называемые капли датского короля. После их принятия все снималось, как рукой. Через пару дней прибывали дети, справлялись о здоровье, раскладывали подарки, слышали в ответ, что, слава Богу, Жоржик помог. Спустя определенное время представление повто рялось, зато дедушка бросил курить. Они курили вместе с Анастасией Григорьевной.

Существовала целая процедура: выписывался табак «Золотое руно», коробки гильз мужского и женского формата. За посылками ходили дети в магазин Гусева. В коробки с гильзами вкладывались сюрпризы в виде маленьких фарфоровых статуэток и других изделий. Некоторые из них сохранились до нашего времени. По вечерам гильзы набивались табаком специальной машинкой, складывались в коробки, затем в портсигары.

Никита Сергеевич розыскал среди военнопленных двух художников, заключил договор с лагерным руководством, взял их под свою опеку и предоставил работу в своей артели. В знак благодарности поляк-иконописец написал икону Святого преподобного Петра, перед которой молилась Анастасия Григорьевна о своем сыне Петре, не вернувшемся с первой мировой войны. Австриец Галл написал портреты Н.С. Набокова (1862-1944 гг.) и А. Набоковой (1865-1949 гг.).

Реликвии хранятся у наследников. На дедовском подворье, где пели птицы, а набоковские тучерезы завоевывали медали, прославляя уездный город Никополь, сейчас расположен пляж. В переулке Крутом в летнюю пору набегают волна за волной, а зимой бывшее подворье – в ледяных оковах. Первое поколение Набоковых, приехавшее в Никополь в XIX веке, нашло свое упокоение на первом городском кладбище, возле церкви Святого Дамаскина.

 

Апрель 2009 г.

 

 Ну и шо? Перестаньте сказать

Об Остапе Бендере знают все. Известно, что Великий комбинатор – образ собирательный. Однако прототип все-таки имелся. Звали его Осип Шор. Осип Шор родился 30 мая 1899 г. в Никополе в семье купца второй гильдии Беньямина Шора и его жены – дочери крупного одесского банкира Екатерины Бергер. Вскоре семья переехала в Одессу.

Да! Да! Да!

Ну и шо? Перестаньте сказать! Я, Ося Шор, а если вам покажется этого мало, так еще и Беньяминович, авторитетно заявляю, что в уездном городе Никополе на улице Херсонской, 15 после глубокого полувздоха я сделал свой первый крик, а общественный раввин удостоверил метрическое свидетельство своей подписью в виде бесконечно набегающих морских волн на Аркадьевском пляже. И откуда раввин мог знать, что красавица Одесса и я будем делать друг друга?

Шолом! Ося, тебе, кажется, с самого начала крупно повезло: увидеть белый свет в городе, где речных матросов, как семечек, а переехать жить туда, где моряков, как тюльки на Одесском привозе.

 

 

 

«Отныне связываю Херсонскую с Канатной крепким морским узлом», – сказано раввином в феврале третьего дня 1900 года.

Ласковая нежность морской пены созвучна с именем Осиной мамы Куни. Она дала бесплатно сообществу в натуре Оси код генетического юмора, потому и смеемся по сегодняшний день и в радости, и в невзгодах. Слухи, что Одесса отдает концы по-прежнему – это бессомненно, но это не те концы, когда надевают белые тапочки и бьют в литавры. Это те концы, когда из порта приписки отчаливает одесский юмор во все концы света.

Апч-хи-и-и-и! Куда вы слышите? Это правда. Будьте здоровы и смейтесь на радость маме Одессе. На Канатной постепенно вырастали из штанишек. Ликбез ликвидировал грани между умом и разумом, и прояснилась в сознании разница между Бабелем и бобылем, и как итог нашего роста предстал пред очи наш Великий комбинатор Остап Бендер! А какие фортели он выкаблучивал со своими сотоварищи, если кому и не хочется, все равно, как от слабительного, обхохочется с ног до головы. Даже, когда наступали «скучные» времена, а это брехня – в Одессе их никогда не бывало – не надо путать со смутными, когда врывались коники-дроники и раздавалась команда: «Эскадрон, смирно! Парочка налево, парочка направо, шашки на вынимус!». Ржание лошадей сливалось с одесским хохотом. Ассортимент: танцы, манцы, обжиранцы - вызывал всеобщее братание. Скептикам не надо ля..., ля..., вякать всем сразу и с азартом: «Это! А как же!». Труднее сохранять в извилинах фразы, парящие в атмосфере. Предпочтение отдадим северной столице: «Караул устал!». Сам Бендер был в недоумении, почему уставших караульных не заменили на свежих, а сменили правительство. В Одессе от непосильных забот по «Привозу» устал мэр Бодулан: его громада заменила на свежего, с молодецким румянцем Гурвица.

А как можно не восторгаться фразой, когда в Одесский оперный во время спектакля на сцену ворвался лысый громила и крикнул актрисе: «Не копти воздух, Маша, я Котовский!». Ленька с утеса тоже пополнил энциклопедию: «Жора, подержи мой макинтош, а я ему покажу, как бушует Черное море!». Затейник и хитрец Ленька всегда играл на Ланжероновском утесе в очко и взял себе в честь его псевдоним Утесов. Когда старались Беню призвать в армию, он посоветовал Куне, Бениной маме, нанять всем двором в складчину духовой оркестр. Денег хватило на барабан и скрипку. Тандем выводил такую мелодию, что если бы ее услыхал Яшка из «Гамбринуса» (дай ему там. Господь, здоровья), он бы поломал свой смычок вщент. Между острословами возник спор, имеет ли хоть один одессит квадратный язык. Он у них шило, а у некоторых и раздвоенное. И шо вы думали? Мнения в основном расходились в том, что лучше под этот гендель стирать в армии портянки или их сушить. Армия – это не одесская малина с гопце-смыком. Веселой компании было невдомек, что «мальчик» и не помышлял ни под какую-либо мелодию сушить в армии портянки. Впоследствии его «крык» был слышен далеко за пределами Одессы. Эхо доносилось даже из города-мечты Остапа Бендера – Рио.

А как, на ваш взгляд, где мог познакомиться Лазарь Вайсбейн (Леонид Утесов) с Еленой Голдиной? Вы правы, только в Никополе. На коленях умолял ее дать согласие пройти с ним совместную жизнь по одной дорожке.

Ляля приехала из Питера в Никополь к тете, а Леня уже находился у своей там же. Судьба! Так что тети – это вам, господа, не фунт изюма, а четыре ноги в один сапог и на всю жизнь. Чувствовали они себя, как дома. Ляля плескалась в макаренковых купальнях, как в Питере на Мойке, а Леня прыгал с Никитских порогов в днепровские воды, как с Ланжероновского утеса в Черное море. Тетя Утесова проживала в Никополе рядом с домом родителей Оси Шора, и, когда Ляля сообщила при знакомстве с Куней, что она из Питера, Куня из любопытства переспросила ее: «С Питера? Пардон.

 

Марк Продан «Дом, в котором родился Осип Шор»

 

Так это у вас в семнадцатом году подняли какой-то гендель? Интересно, чем же он закончился. Пожалуйста, на досуге расскажите о нем». Меланцы – хохмачи. Они даже на сельтерской умели капать копейку. Моня Бекицер в знойные деньки зазывал принять стаканчик с двойным пшоком. Чтоб он так жил со своей Цилей, как сельтерская с двойным пшоком – чистейшей воды брехня, как и то, что он работал доменщиком. На самом деле он работал на фабрике, выпускавшей домино: закрашивал очки на костяшках в черный цвет. Две недели фабрика выпускала дупель-пусто, и, чтобы не терять времени даром, Моня подвязался к маме Оси натаскивать мальца по торговой части. «Подходит франт – сапоги в рант с мадам-с испить сельтерской – сразу смотри на штиблеты. Если они лаковые, моментально переводи свое взорье прямо ему в зеньки и скороговоркой шприцуй его: «Сорок и сорок – рупь сорок. Спички брали? Нет? Пардон! С вас два семьдесят». Фраерок не посмеет при мадам-с позориться, делать перерасчет. Принимая деньги, произносите с элегантным поклоном, достойным вашей профессии: «Мерси, господа! На чай не берем-с!». И лаве в твоем портмоне».

Такие манипуляции пополняли кошелек Герша, а его жену Цилю стали называть «мадам с ридикюлем». Ее тайные, но модные еще с пещерного бытия «штучки» стали достоянием не только Одессы, но даже дошли до бердичевской куререзки. Пожаловалась она мужу, что вслед ей отпускаются шпильки – он посоветовал ей не ходить там, где ее уже знают.

 

Последний одесский биндюжник

 

Повышенный спрос на продовольствие вынудил одесситов обратиться к Никите с претензиями, что, мол, у них плохо с мясом, на что «мудрец» ответил, что у них, в Москве, плохо без мяса. Предприимчивые правопреемники Великого комбинатора, воскликнув: «Мама, роди меня обратно!», – решили дефицит шаландами, полными кефали. А бывшая Страна Советов, посоветовавшись, переняла опыт Одессы-мамы и объявила каждый четверг недели повсеместным днем мойвы.

А вы шо, не знаете об одесском биндюжнике? Тогда слушайте сюда! Последнего можно было созерцать, фотографироваться, попросить разрешения пожать ему руку в 1952 году. Реликвия Одессы – заслуга нашего адвоката Циммерманна. Шо там Плевако! Он у нашего цимеса ходил бы в шестерках. Любые дела обтяпывались. Правда, не без подноса с реверансом, но это же мелочь по сравнению с выигранным процессом. Не случайно он проживал на Дерибасовской, 21. Очко! Всегда выигрыш! Вообще Циммерманн – это тотос с мизером. Клиент должен возле дома крикнуть: «Рабинович!». Сразу все окна нараспашку – там живут Рабиновичи. Одно окно закрыто – это квартира Циммерманна.

Приходит «бомага» сверху: ликвидировать биндюжников как отживший элемент. Для одесситов это было равносильно тому, как испортить фасад родному городу. Пока по щекам у многих текли слезы, Циммерман сидел и думал: гамбит удался. Одесса просила, а когда Одесса просит, это вам, товарищи, не пух и шкварки от новогоднего гуся, но и дранка от пера. Он добился, что власти оставляют на маршруте Большого фонтана одного биндюжника Васю-два десять (он был ростом 2 м 10 см), как укор постыдному прошлому, за которое Одесса обязуется краснеть и в противовес гордиться за равноправие женщин, которые наравне с мужиками таскали пропитанные феазотом шпалы под соцбазис трамвайной линии Большого фонтана.

Последнему биндюжнику Васе-два десять разрешили тянуть с помощью лямки свою двуколку от порта до вокзала только по этой улице. Счастлив тот, кто его видел: описать невозможно. Высокий, загорелый, с копной рыжих, сбившихся в космы, волос, достигающих плечей, с голубыми глазами шагал по отполированной до блеска свинцового цвета брусчатке последний одесский биндюжник. Величественная осанка, взгляд с хитрецой, легкая, чуть заметная улыбка на устах выражали человеческое достоинство, свободолюбие. Одет в морскую брезентовую робу с обтрепанными обшлагами и холошами, куртка нараспашку, под которой эффектно смотрелась видавшая виды тельняшка с большим перекошенным выкатом от лямки, опоясывающей грудь. Концы лямки прикреплены к двум отполированным до блеска ладонями рук посторонкам, босой, с заскорузлыми подошвами огромных ступней, с дымящейся трубкой в свободной руке – таким запомнила Одесса своего последнего биндюжника.

Жаль, что нет ему памятника. Стоит Одессе подумать! Почтенному сообществу не безынтересна история «жемчужины у моря». Сегодня старуха Циля делится опытом, как найти подспорье к пенсии. Она покупает куриные яйца, варит и продает их по той же цене, что и покупала. На вопрос, что она имеет, ответила: «Во-первых, я при деле, во-вторых – навар мой, в-третьих – всегда имеешь свежую копейку, в-четвертых – как вам нравится 1, 2, 3 вместе взятые». Да, в южном климате смех стал дефицитом. Хохмачи укатили на обетованную. Ну, пытается Мойша Жван в одиночку, но это уже не тот фильдеперс.

Да! Да! Да! Хотя это тоже нет! Если, на всякий случай, появится желание напечатать мой отклик на радость никопольским и одесским почтенным гражданам, то к сведению: мы переехали с улицы Канатной на Шелом Алейхем. Уехавшие на обетованную сделали нам Биробиджан и обещали вагонами перевезти часть Черного моря. Да в сибирском кедровом гробу в лаптях мы его видели.

 

Шолом! Ваш Ося Виртуальный

 

Сентябрь 2009 г.

 

Путешествие на «Санном поезде»

Творец вселил в человека удивительное качество – память. Она хранит воспоминания о тех местах, где проходит наша жизнь. В преддверии Старого Нового года возникло желание оживить события послевоенного времени, связанные с «санным поездом» по улице Херсонской, а внукам и правнукам поведать о радостных минутах детства их дедушек и бабушек.

Есть природные явления, которые человек воспринимает с искренней радостью. Сколько создано литературных, музыкальных, живописных произведений о временах года. По приметам составлялись прогнозы землепашцам, ремесленникам: «снежная зимушка – быть нам с хлебушком», не «выводит клест зимой птенцов – не жди урожая на кедровые орехи», «дождь в мае к урожаю». И только дети, необремененные экономическими и семейными заботами, ждут хорошего снега и каникул, готовя сани, коньки, лыжи. Скорей бы зимние каникулы, посмотреть на Водосвят с вырезанным изо льда крестом, слепить снеговика, подкрасить ему свекольным соком щечки, вставить глазки из кусочков угля, сделать из морковки нос, а на голову – венец из дырявого ведра – и делу конец! Какую радость испытывают дети в снежных баталиях. Но, взявшись за дверную ручку, блеск глаз на раскрасневшемся лице мгновенно тускнел. С опущенной головой, смотря себе под ноги, выслушиваешь в который раз мамины нравоучения: «Почему так поздно?», «Посмотри на себя?», «Во что превратилась одежда?», «Чтобы это было в последний раз». Она была права: в те годы с одеждой было очень трудно. Только наши любимые бабушки понимали нас. Они заботливо сушили на печках и лежанках одежду и варежки, штопали на электролампочках носки, ставили заплаты. По мнению родителей, они баловали нас.

В 40-е годы у никопольских ребят был самый желанный и незабываемый спуск на «санном поезде» по улице Херсонской. По сегодняшним ориентирам он начинался от Портовой, где проживало семейство Бендюков. Они имели собственный конный выезд с расписными санями, подбитыми металлическими полозьями, служившими направляющими, к которым привязывали 5-6 саней цугом. На передних крепилась доска-сиденье для рулевых с коньками. «Экипажи» подбирались тщательно, малышей не брали – спуск был рискованным. На передних санях, кроме четырех рулевых, располагалось до десяти человек – самых отважных. Сани разгонялись, и, набирая скорость, поезд двигался, проезжая кирпичный цех (цеглобуд), где в гончарных изготавливали кувшины, макитры со штампом на донышках «Никопиль». В старину считали, что Нико – Никита, а пиль – поле. Современные краеведы трактуют иначе: Нико – победа, а Поль – город. Спор не решен до сих пор.

 

Ярмарка в Никополе

 

После цеглобуда улавливаешь запах, а потом замечаешь строения старого мясокомбината, ветлечебницы, возле которой всегда много скота – гужевой транспорт был единственным перевозчиком грузов. А вот ярмарочная площадь со скотным рынком, где, как у Гоголя, хрюкало, мекало, лаяло и кукарекало.

Во времена оккупации на этой площади немцами была смонтирована канатная дорога. В подвесных люльках через речку Лапинку и Днепр перевозили солдат, бомбы и различные боеприпасы. В послевоенные годы на этой площади была построена «ожидалка» с билетной кассой и буфетом, от которой начиналась железная дорога «Город-ЮТМЗ».

А «санный поезд» подъезжает уже к никопольскому инкубатору, где покупали цыплят жители города и колхозы. Здание существует и сегодня. Ранней весной, идя на занятия в Бабушкину школу, дети останавливались послушать птичью «дискотеку».

По правую сторону движущегося поезда – два дома-близнеца с грозными бетонными львами у входа, которые были построены немецкими военнопленными. В одном из домов проживал начальник концлагеря Кожевников, а львы канули в Лету в годы разоблачения культа личности. Через дорогу – кузница. Перестроенное в жилой дом здание сохранилось. На фронтальной стене видны арочные ворота, заложенные кирпичом, и четыре оси для петель ворот.

«Санный поезд» достигает кульминационной точки своего движения! Рулевые должны вписаться в поворот по направлению к Днепру или направить сани по Херсонскому спуску на улицу Дидика. При благоприятном исходе «санный поезд» проезжает дом родной тети Леонида Утесова, минуя здание первой городской аптеки. Будущий певец приезжал из Одессы на каникулы погостить у тети в компании никопольских сверстников: Матрены Лымарь, Леонида Хантовича, Марии Набоковой. Ох, и плакали сады от их набегов.

Далее – пожарная служба с деревянной каланчой и подвешенным колоколом из разрушенной никопольской деревянной церкви Покровы Пресвятой Богородицы. Использование колокола не по назначению привело к тому, что он дал трещину, а ремонт не вернул ему голос. Сейчас колокол хранится у одного из никопольских краеведов. Вот и Херсонская, 15 – дом, в котором родился Ося Шор, ставший прототипом Остапа Бендера. Ося и не предполагал, что здесь на втором этаже в послевоенные годы будет размещена ДТС с авиамодельным кружком, преподавателем в которой был летчик А.И. Перепадя, а кружковцем один из рулевых «санного поезда». Основными рулевыми были крепыш-мужичок Николай Олейников и Юрий Федоров, ставший прокатчиком трубного завода.

И вот старый центр города с кинотеатром и зданиями, где выступали революционеры, гостиница с постоялым двором, писчебумажный магазин Це-пелинского), металлургический техникум с директором Рудобаштой, здание, где до войны размещался аэроклуб, ставшее позже рестораном со знаменитым швейцаром-эсером, литератором, членом Всероссийского Учредительного Собрания Сергеем Порфирьевичем Постниковым, а в общем зале играл на пианино Шура Фролов. Он был легендарной личностью, сопровождал музыкой немые кинофильмы в никопольском иллюзионе, а вместе с Семеном Шварцбергом входил в довоенную сборную Украины по гандболу.

Мчатся сани до городской пристани мимо спасательной станции знаменитого Платона Федоровича к ледяной глади Днепра. Лукавил Николай Васильевич по поводу редкой птицы, долетающей до его середины. «Санный поезд» даже переезжал за его середину. Дорого ребята платили за минутное удовольствие: спуск длился несколько минут, а водворение саней на исходную позицию – до двух часов. Семь потов сходило всего за три спуска, но «любишь кататься – люби и саночки возить». А как приходилось реагировать на встречный транспорт? В послевоенное время не было автоинспекции и транспортными средствами город не был обременен. Было всего две машины: полуторка № 18-18 с шофером Сашей Живицей, а второй (горисполкомовской) управлял Петя Мавродий, ставший впоследствии начальником лаборатории прокатного инструмента ЮТМЗ. Кстати, горисполкомовская машина «Опель Олимпия» была привезена из Германии в качестве трофея Героем Советского Союза Шульгиным и по сходной цене продана исполкому. Бывший председатель Афанасий Корнилович Литвиненко имел честь ездить на ней.

 

Рулевые «санного поезда» с ул. Херсонской: Н. Олейников, Ю. Федоров и авиамоделист (фамилия не сохранилась в архивах). 50-е годы

 

Когда во время спуска рулевые замечали свет фар или лошадиный транспорт, то трассу потрясал такой крик, что лошади сворачивали на обочину дороги, давая зеленый свет «санному поезду». К сожалению, такой спуск справедливо считали вопиющим безобразием. Прохожие восклицали: «Вот шальные ребята!». А одна старушка вынесла приговор: «Раніше були не діти, а чорти, а сьогодні – чорти, та ще й з рогами». Интересно, какой вердикт старики вынесут сегодняшней молодежи.

 «Санный поезд» на Херсонской был «арестован» постовым милиционером и прекратил свое существование, но оставил незабываемый след в нашей памяти. Эта история только об одной улице нашего города в преддверии рождественских праздников и Старого Нового года. Будем беречь свою историческую память.

 

Январь 2009 г.

 Последний перевозчик

Человеческая память в основном хранит исторические факты, связанные с праздниками. Никополь является для одних родиной, для других – постоянным местом проживания. И чем дольше человек живет в этой среде, тем богаче становится общая история как личности, таки города. Сколько воспоминаний посетят нас в День города: рождение, детсад, школа, первое свидание, поцелуй, марш Мендельсона. Так хочется, чтобы свершились наши чаяния и надежды, чтобы праздник был радостным!

 

Никитин Рог, дом Чернова

 

Краеведы, историки, научные работники не могут прийти к общему мнению о происхождении названия нашего города. Тут приписываются то языческая Ника, то немка Екатерина, стирающая историческую память о казацкой вольнице. А не прислушаться ли нам к звучанию названий городов-соседей Правобережья: Иванополь, Высокополье, Павлополье, Крижополь, Томашполь, Борисполь, а также Тернополь и много других.

Есть исторические свидетельства о Никитином поле. Никитинской Сечи, Никитином Роге, перевозе, где жил, может быть, первый перевозчик на самом узком месте Днепра, куда впадала речка Лапинка. Никита был христианином, а нарекли его именем греческим, которое в наших землях трансформировалось в Микиту.

Глубинные исторические корни нашего города идут от Никитиного Перевоза. Я хочу возродить в памяти никопольчан-старожилов картину 50-х годов прошлого столетия.

Пошел наш город Никополь от Никитиного Рога. Рог омывали три реки: русло старого Днепра, находящееся возле острова Орловый, вновь прорезанное русло Днепра, образовавшее побережье города, и речка Лапинка с южной стороны.

 

Марк Продан «Никитин Рог, Остров любви»

 

Так образовалась на Никитином Роге рукотворная бухта прямоугольной формы. Кряжи из гранитных камней препятствовали днепровской стремнине проникать в бухту, создавая тихую заводь зеркальной глади, где на причалах располагались каюки и дубы-баркасы, напоминающие казацкие «чайки». Большой кряж со стороны Днепра прерывался островом с романтическим названием «Остров любви». Омывающие побережье воды в избытке питали землю, под высокими вербами и осокорями всегда была зеленая травушка-муравушка с плавневыми цветами. Это буйство невозможно ни вырвать, ни вытоптать. Обилие рыбаков свидетельствовало, что это рыбное место. По деревянной лестнице с самого утра шли встречные потоки ребят – одни с низками рыбы, а другие с удочками – за рыбой. Окуньки, красноперочка, верховоды и щурята – явно для подростков. Серьезные рыбаки ставили лодки на якоря по течению Днепра: в плетеных сапетах «крупняк» – сомы, лещи, пустыря, карпы.

 

Камни на Днепре

 

Возле кряжей и Острова любви возвышаются над водными глубинами огромные скалы-валуны, всегда мокрые, с шумными водоворотами между ними, которые поднимали вверх мелкую-мелкую водную пыль.

При ясной погоде солнечные лучи преломлялись в этом тумане, образуя радужную дугу даже в морозные дни. Гости города и влюбленные «немели от восторга». Устье речки Лапинка и правый берег Днепра образовали косу из чистейшего речного песка и ракушек. Неизвестно, из каких побуждений ее назвали Поповой, но это было любимое место для гнездования речных крачек, куличков-перевозчиков. Появление человека или лисы, енота на косе поднимало вверх «птичью авиацию»: неистовый крик и шальное пикирование приводило к бегству непрошенных гостей. Здесь жил и птичий патриотизм, и единство различных видов: при отсутствии родителей, осиротевших птенцов кормили сообща. Поповое озеро было проточным.

 


Коряга на берегу Днепра 

 

Чистейшая вода с топляком из корчей – любимое место для окуней, в жаркие летние дни тень от корчей и множество родников с холодной водой создавали особый микроклимат. Здесь-то, переплывая речку Лапинку, собиралась веселая ватага с облезлыми носами и ципками на ногах. У каждого через плечо противогазная сумка или сшитая торба с закрывающимся клапаном – своеобразный рыбный садок. Рыбу ловили руками: чистейшая вода, пронизанная солнцем, позволяла не только ее видеть, но и касаться бочков непуганой рыбы детскими пальчиками. Ей было приятно – постоит, постоит, а потом гребнет плавниками, медленно вильнет хвостиком, удаляя свое полосатое тельце сантиметров на 50, и замрет. Брать ее необходимо с головы двумя чуть соединенными ладонями, и при хорошей сноровке рыбка в вашем садке. Холодная родниковая вода не позволяла более 8-10 минут нырять в корчах, а еще приходилось часто всплывать, чтобы набрать воздуха в легкие. Вынырнув, ребята мгновенно падали на раскаленный песок косы, стуча зубами от холода, оставив садки с рыбой на приколе в воде. Согреваясь, они располагались на песке «ромашкой», нагребали из песка холмик, на вершину которого помещали плевок. Участники игры по кругу производили гребок у основания пирамиды. В конечном итоге песчаный шарик скатывался к проигравшему. В холмик втыкалась глубоко веточка или спичка и доставалась зубами. Для облегчения процедуры разрешалось сдувать песок пятью попытками. За азартной игрой и не замечали, что трусы уже сухие, зубы не стучат, а невыносимая жара говорит, что пора к корчам – ухой обеспечены, сумки за плечо и к Никитиному Перевозу.

До слуха ребят доносятся с перевоза родные, близкие кузнечные перезвоны, громкие окрики на погрузку на баркасы пассажиров, закончивших торговлю, звуки огромных продольных пил по распиловке бревен на доски – здесь расположилась большая промышленно-торговая артель. Жестянщики, лодочники, бондари, столяры строгают, конопатят, смолят, плетут сети, грузят на подводы, привезенные из Знаменки и Каменки фрукты и овощи, ну а рыба – это в обязательном порядке. Для босоногих подростков – это родная среда повседневного обитания. Больше всего ребят пленяли парусные дубы-баркасы. Прочитанные повести и рассказы на морские темы навевали романтику, каждый мнил себя капитаном, и Никитин Перевоз в какой-то мере удовлетворял его мечты.

Шел по берегу речки Лапинки на Никитин Перевоз (Каменская переправа) низкорослый горбатенький человек, дядя Коля, с веслом на плече к своему дубу, где его поджидали пассажиры – женщины с пустыми плетухами после торгов на «зеленом» рынке. Перевозчик открывал замок, женщины укладывали цепь, подымали подол, заходили в воду и сталкивали дуб с мели. Поднимался зеленого цвета парус с дырами и огромными заплатами, забрызганный смолой и пахнущий рыбой. Редко его наполнял ветер. Он просто выполнял роль экзотического атрибута. Слышалось: «Зачем ставить? Ветра нет». В ответ: «Без паруса не пойдем». Труженицы садились на лавки, а кормчий за руль. Течение Днепра несло в свои низовья дуб, управляемый последним перевозчиком с Никитиного Рога. Сколько же во ды утекло с тех пор!

Проживал последний преемник Никиты – дядя Коля Гаркунов в переулке Извилистом, в доме № 4.

Да хранит наша память историю города от первого до последнего перевозчика Никитиного Рога, о Поповой косе и озере с окуньками, принесшими много радости нашему детству.

 

Сентябрь 2002 г.

 

 Цимес на канате

Каждый город имеет личности, которые остаются в его истории. И необязательно они должны восседать в административном кресле. Даже наоборот. В песнях об Одессе поется о Косте с шаландой, о тете Соне, дяде Ване. Как правило, ценится то, что олицетворяет юмор с подтекстом, с изюминкой, все, что вызывает у человека смех, удивление, что так необходимо для положительных эмоций. Есть даже такое понятие, как одессит по национальности. Габровские анекдоты, одесские сленговые разговоры – это же настоящие спектакли! Их участники и слушатели расходятся в приподнятом настроении.

Например, разговор в общественном дворе:
- Абраша, где вы сохнете белье?
- У духовке на веревке. А шо тебе?
- Да ваше место на дроте свободно.
- Слушай сюда: Сара вывесила белье, а дети подумали, что бюстгалтер – это гамак, и начали в нем качаться. Я вообще запретил ей эту наглядную агитацию. А шо тебе за интерес?
- Да мимоходом бросишь косяк на дрот, и становится млосно.
- Хаим, а как это млосно?
- Я спешу, спроси у Сарочки!!!

Такой колоритной личностью в довоенном Никополе был Мотя Гильдин. С каждым годом его извоз мельчал, а Мотины глаза тускнели, и в какой-то из дней город облетела весть, что Моти не стало. Слышалось: «Имейте в виду: все мы потеряли человека». – «И город тоже», – добавил кто-то.

Новопавловской хозяйке, купившей перед Пасхой мешок белой глины для побелки хаты и нанимавшей извоз, Мотя говорил:
- Мадам, это не цена за извоз. Мой мерин с нее ржать будет. Не в весе дело, а в расстоянии. Базар уже сделан. Порожняком, под собачий лай, с конца Новопавловки – извините. Накиньте пару совков овса для мерина, и мы, мадам, уже едем.

Фаэтон на резиновом ходу движется по мостовой, на платформе новопавловская мадам, а Мотя, раскланиваясь со знакомыми налево и направо, восседает на облучке. Вдруг:
- Пррр... Циля, как Герш?
- Уже при здоровье.
- Ну это уже кое-что! Рывчик, слыхал, бросил музицировать и не ходит в филармонию?
- Нет. Мотя, а твой Миша?
- Да.
- Что да?
- Ну, тоже нет.

А другая никопольская личность – знаменитый Лева, один из первых директоров гастронома, слыл мастером по спасению подпорченной бочковой рыбы. Его дед держал частную коптильню. Например, если у продавца спрашивали, хороша ли селедочка, и получали ответ, что, мол, можно пальчики облизать, то кто-нибудь мог добавить: «А вроде был слух, что Лева делал ей примочки». И тогда продавец предлагал попробовать кусочек рыбы. И тут раздавалось: – Мадам Макарова!

 

Марк Продан «Шопа»

 

Учитывая, что ваш Жора выбросил этот мерзкий аппендикс моему племяннику, я не советую. Это означало, что Жора-доктор вырезал аппендикс племяннику, и дядя в знак благодарности не советует покупать рыбу, которой Лева уже «делал примочки». Главным мастером по оформлению магазинов и учреждений был Боря Нос.

Прозвище он получил по праву: его нос на двоих рос, а одному достался. Он говорил заказчику, что может разделать панели под дуб, под орех или ясень скрипучий. Ударяли по рукам. Боря получал небольшой аванс и спешил к своему другу – точильщику Филе, чтобы вместе «принять» у тети Бети. Ее ларек зеленого цвета с маленьким окошком находился на том месте, где раньше была Покровская церковь. Заказ отпускался на розлив, а пиво – с пирожком, зимой – с подогревом и при этом сопровождался тихим голосом: – Только для вас.

Все знали, что это ложь чистой воды, но слушать было приятно. Коллега тети Бети – Борис, торговал вином с южной стороны Шопы (так называлось белое здание за спиной у памятника Богдану Хмельницкому, которое сейчас разбирают на кирпичики). Заведение все называли «У Бориса». Его достоинство было в том, что открывалось оно в 6 часов утра, и там имелась черная книга долгов. На 59-м году жизни Борис закрыл свое заведение и ушел работать на ЮТЗ. И через год, с приличной пенсией и почетным правом сохранения пропуска на завод, ушел на заслуженный отдых.

Напротив заведения Бориса стоял конь в яблоках, рядом висела экипировка для всадника: чапаевская бурка, черкеска с кинжалом. Можно было сфотографироваться на фоне большого панно, изображавшего Черное море с кипарисами и ротондой. Фотографа звали Королем. Это был высокий, как жердь, седой старик, с фотоаппаратом на трехногом штативе. Он накрывался чёрной попоной, из-под которой выглядывали лишь две ноги в обуви и три тонкие, как у журавля, деревянные ножки штатива. Любопытным мальчишкам кричал:

- Выйди из магазина и закрой дверь.

Хотя все это происходило на улице. Фотограф наводил резкость, сам себе командовал: «Внимание!» и щелкал затвором. Вывеска гласила, что фото будет готово через 5 минут, но мастер советовал приходить после обеда за снимками, сделанными утром.

А вот и сам знаменитый и всеми уважаемый Платон Федорович – начальник спасательной службы водной станции со штатом в два человека – Пиней и Николаем. Платон Федорович был стариком строгим. Он постоянно разглаживал седые усы по сторонам, носил морской китель и фуражку с крабом. Форма от времени приобрела неопределенный цвет, но пуговицы сияли ярким блеском. Люди, идущие по набережной, с улыбкой приветствовали его, а он, невозмутимый, чуть кивал головой и давал своим матросам команду: «Отчаливай!». И смотрел на течение Днепра, уносящего свои воды, как человеческие годы – навсегда и безвозвратно.

В те годы на противоположном берегу на зеленом фоне плавней был виден сказочный белый домик на высоких сваях. Каждый год в весенний паводок вода поднималась на три-четыре метра, доходя до самого его основания. Это было царство Лёвки-бакенщика, зажигающего на ночь фонари на фарватере. На корме лодки можно было видеть загорелого, обнаженного по пояс здоровяка с длинным веслом в руках. Отталкиваясь от мелководья, он гнал лодку в верховья Днепра зажигать фонари. Назад легче: лодку несло течением. Лева любил порыбачить, а в его отсутствие ребята подбирались к домику, чтобы посмотреть лису на цепи, которая служила за собаку. Озорники дразнили ее и норовили отвязать. Во время паводка хозяин поднимал ее на помост, и она бегала вокруг домика. Ее тявканье эхом возвращалось по водным просторам Днепра.

 

Марк Продан «Фарватерный фонарь на Днепре»

 

Проплывая мимо лодки, какой-нибудь хлопец просил:
- Па, давай подгребем поближе к домику и посмотрим на лису. В просьбах обычно не было отказа. А непрошеным гостям иногда доставалось широкого кожаного ремня Левки. Ох и долго были видны следы на спинах озорников! И по заслугам. Жил у него и енот, но однажды хитрец якобы сбросил ошейник и сбежал. Никополь всегда был речным портом, и его связь с Одессой закономерна, даже приколы и разговоры идентичны. Много никопольчан проживает в Одессе, а одесситов – в Никополе. По общему мнению, в состав пяти частей света входили Европа, Азия, Одесса, Херсон и Никополь. Где-нибудь во дворе вполне можно было услышать такие диалоги:

 - И шо там? Новость держу. Мойша живет теперь не на Новоарнаутской, а переехал на Шолом-Алейхем.
- «Титаник» – это наша работа. Его потопил Айсберг. Шо, не веришь? Шоб я на тебя упал. Ой, перестань сказать.
Или:
- На прошлой неделе Мотя капал слезы в ладонь.
- И шо?
- Ночью ему постучали в двери, он тихохонько встает с крывати и спрашивает: «И кто там?» – «ОГПУ. Здесь живет Мотя Абрамович – торговец живым товаром?». – «Да» – «Где твои девки?» – «Какие девки?» – «Последний раз спрашиваем». Так переговаривался через дверь, а утром обнаружил, что остался без одной курицы, без одного петуха и без одного яйца.

Они с Фирочкой торговали курами. Вы ее знаете. Она говорит так бистро-бистро, что я даже со своим ухом не поспеваю за ней поспеть.

Богатство языка неисчерпаемо. Эти фразы сидят во мне с детства и иногда странным образом переплетаются с сегодняшним днем.
- А шо мы имеем на сей день? Пух из шкварки.
- Ну хорошо. На Ланжероне и никопольском пляже полно, но где же хохот на весь рот?
- Шоб видеть загар везде, а не в частности, раньше оттопыривали купальник, а сейчас, чтобы посмотреть на его цвет, нужно раздвинуть ягодицы. Так я вас спрашиваю: это в конце концов нравственный взлет или мы уже в яме? Мой внук говорит, что я не догоняю. Это кайф в натуре.

 - Осталась одна фигура на город – Фильдмон. Вы шо, его не знаете? Его тетя, которая ушла морем в Израиль, говорила: «Мой племянник Шурик – самый умный, при нем даже диссертация».

 - Вы забыли Сему Беркаса? Он в ДК со сцены так кричал: «Но пасаран!», что многие подумали: «Опять началось». Оказалось, они с Есей, который носит очки на бровях, делают КВН.

 - Ну, имел он на этой муке какую-то занюханную копейку. Но сейчас, в это налоговое время, чтоб Даль был так жив, он бы перенес в своем бестолковом словаре в слове мука ударение на первую гласную.
- Мой знакомый приехал на обетованную и попросил таксиста показать ему место, где евреи плачут и бьются головой о стену. И шо вы думаете? Он привез его в налоговую инспекцию. Но у них и у нас – две большие разницы. Там выходят из инспекции с лицом и живыми. А у нас – вынос тела в белых тапочках. И немножко грустно: чем больше людей уезжают на обетованную, тем меньше слышится смех в наших городах. Послушал бы Жванецкий живой разговор на базарах в старину – непременно бы воскликнул: «Так это же цимес на канате». К сожалению, сейчас наш общий знакомый вторит ему: «Маємо те, що маємо». То есть канат остается, а цимеса нет. И немеем мы потихохоньку.

 

Коллекция птичьих яиц нашего края

 

В днепровских плавнях до затопления их водами Каховского водохранилища гнездились сотни пернатых: лебедь-шипун, варакушка, козодой, зимородок, чайки, кулики, подорлик малый, скопа-рыболов, лунь луговой, кукушка и даже филин. В память о птичьем мире сохранилась коллекция.

 

Март 1998 г.

 

 В Никополь пришла война

Как характерно определение: невозможно объять невозможное. Трудно дать определение и счастью. Оно такое емкое, эмоционально разнообразное. Разве возможно в возгласе «Здравствуй, солнце!» определить состояние души? Ясно одно: человеку хорошо живется на белом свете, он счастлив. Для этого, казалось, немного надо: мирное небо над головой, право на свободный выбор, возможность работать, учиться, строить дом, растить детей, отдыхать и помогать престарелым родителям. К сожалению, человеческую жизнь не обходят стороной тяготы и лишения, пожары и наводнения, эпидемии и голод. Кроме этих стихийных бедствий, особый статус горя и несчастья имеет война. Больно и горько осознавать, что она дело разума и рук человека.

Сороковые годы двадцатого столетия начались в Никополе мирно. В начале июня жители наблюдали невиданный до этого закат солнца. Небо покрылось кровавыми тучами с фантастическими переливами и разводами. Необычность увиденного вызывала у людей чувство тревоги. Старики определили, что это не к добру. Вскоре все забылось, но появилась информация, что летит комета и ее хвост частично затронет Землю. Для безопасности жителям необходимо завесить плотной мокрой тканью дверные и оконные проемы в своих жилищах. Сегодня такие меры предосторожности вызовут только улыбки на наших лицах. А 22 июня 1941 г. страну сотрясло сообщение: Германия без объявления войны вероломно напала на Советский Союз. Население было в шоковом состоянии: ведь только недавно при выравнивании государственных границ пережили войну с Финляндией. Сколько в суровых зимних условиях, в обмотках, без лыж в заснеженных лесах погибло наших солдат! И вот опять война. Что ждет жителей города?

Пока сапог агрессора не ступил на нашу землю, по побережью речки Лапинки среди тополей, верб и осокорей расположились воинские подразделения по наведению временных понтонных мостов через реки для переправы войск. Возле берега на плаву находилось всевозможное оборудование. Под сенью деревьев было много лошадей, дымились солдатские кухни на колесах. Со дворов на высоких кручах была видна вся панорама строительной части. Солдаты рубили дрова, а ребята наблюдали за взмахом топора. Второклассники Виктор Ковтун и его товарищ строили шалаш. Сестра – Шура Набокова несла на коромысле два ведра с бельем полоскать в реке. Она посоветовала братику передвинуть шалаш подальше от туалета к абрикосу и спустилась по крутой тропинке под гору. Через некоторое время до слуха детей донесся гул тяжелого самолета. Звук был незнакомый, чужой.

Ребята прекратили строительство, подняли головы к голубому небу, всматриваясь в самолет. Солнце находилось в зените, слезились глаза, все тело охватила тревога и непредсказуемый страх. Но любопытство оказалось сильнее его, глаза упорно искали в небе вражеский самолет. Подсознание подсказывало: «Это враг!». При развороте в лучах солнца блеснул его борт, вскинулись вверх руки, и дети пальцем показывали, что, мол, вот он, вот он. Самолет на большой высоте, наклонившись на одно крыло, совершал разворот. Острые детские глаза увидели отделяющиеся от самолета несколько черных точек, стремительно приближающихся к земле. Все происходило в считанные секунды, слышался нарастающий страшный вой, ржание лошадей и винтовочные выстрелы. Животные, почувствовав угрозу, обрывали привязи и посторонки, пускались вскачь. Ребята находились в оцепенении и были не в состоянии что-либо осмыслить.

 

Место захоронения первых жертв войны

 

Прозвучали три страшных взрыва один за другим по времени, зазвенели выбитые из окон стекла, заложило уши, и взрывной волной ребят отбросило к абрикосу. Придя в себя, ребята бросились наутек к своим хатам с криком «Мама-а-а-а!». А она, как наседка, с расставленными в стороны руками-крыльями летела навстречу спасать своего сына. Ребенок воткнулся в материнский подол, ощутил на голове ее теплые натруженные руки. Ему, наивному, казалось, что они способны защитить его от всех бед. Первая бомбежка обошлась без жертв: одна бомба попала в плавни, вторая в реку, а третья в огороды-бережники.

В город ворвалась война – умопомрачительное творение человечества, оставившее в городских руинах на долгие годы множество вдов и сирот. В конце июня город подвергся второму налету на самый центр. Одна из бомб угодила в гастроном, где была большая очередь. Вторая попала в кафе-булочную, которое находилось напротив сегодняшнего медучилища. На месте сегодняшней гостиницы «Родина» был продовольственный магазин, к которому на момент бомбежки Михаил Григорьевич Суханов подвозил парой вороных лошадей ситро и воду. Бомба разнесла здание с людьми, погиб и возчик с лошадьми. Город охватила всеобщая паника, убитые лежали на земле два дня на солнцепеке. Позже их свезли на городское кладбище и захоронили в братской могиле возле церкви. Отдельный крест родственники поставили Михаилу Суханову. Подъездная дорога к строящемуся немцами мосту проходила через кладбище и братская могила была снесена. Сейчас на этом месте построены коттеджи с видом на оставшиеся в Каховском море бакены. Немой свидетель, первым убиенным гражданам Никополя в Великой Отечественной войне – только памятник, этим 270 человекам, когда-то покоившимся в братской могиле.

Из города началось отступление армейских подразделений. В жизнь претворялся призыв высшего руководства страны: «Оставим врагу выжженную землю». Угоняли скот, вывозили заводское оборудование, подожгли нефтебазу, взорвали мельницу. Попал в эту мясорубку бродячий цирк: клетки со львами вывезли за Новопавловку, львы были расстреляны. После взрыва мельницы люди сметали с земли муку и манную крупу. В городе началось мародерство: разбивали витрины магазинов, громили склады. Действовал принцип Попандопало: «Хапай момент!». И хапали, кто что мог, предчувствуя, что за жизнь нужно бороться самому. Власть оставляла врагу, кроме выжженной территории, матерей, детей и стариков.

Еще долго после войны выжившему молодому поколению приходилось заполнять позорную графу «Был ли на оккупированной территории?». Многие носили эту «черную метку», но это уже другая история.

 

Сентябрь 2008 г.

 

 Люди, берегите мир!

8 февраля – знаменательный день для нашего родного города. Старики, женщины и дети 8 февраля 1944 года в 4 часа утра со слезами радости на глазах встречали воинов-освободителей. Они шли со стороны Днепра и речки Лапинки. Это были чьи-то отцы, мужья и дети в развевающихся на ветру маскхалатах, родные наши солдаты в кирзовых сапогах, в стеганых штанах и фуфайках, с автоматами на груди, стволы и магазины, которых были отшлифованы в окопах мозолистыми солдатскими ладонями, и слепили глаза зеркальным блеском.

 

Марк Продан «Освобождение Никополя»

 

Руки отдыхали на прикладах. Отсутствие погон компенсировала маленькая ярко-красная звездочка на шапке-ушанке. Одежда воина-освободителя сливалась с цветом земли родного Отечества. Он закрывал его грудью, а она его – своим материнским покровом. Воздух наполнился особым, незабываемым запахом махорки, пороховой горечи, человеческого пота. Солдаты ступали на отвоеванную родную землю. Магической силой обладала алая звездочка! На ней было сосредоточено внимание всех ребят. А какую радость испытывал тот счастливчик, который становился ее обладателем! Каждый воин видел в мальчишке своего сына или внука и не отказывал его немой просьбе заполучить ее. Звездочка творила чудеса: подросток становился и патриотом, и защитником своей Родины.

 

Марк Продан «Мир родному дому»

 

Война – это человеческое горе, которое, как таежные зарубки на стволах, оставляет свои следы в генетическом коде нашей памяти. Когда в доме раздаются слова «хенде хох, цурюк, шнель», люди теряют своих родных – это страшное горе, которое не обошло стороной практически никого. Поэтому сегодня из уст старшего поколения часто слышим, что пережившие войну готовы переносить и холод, и голод, всякие невзгоды и лишения, лишь бы не было войны. Свидетели этих исторических событий могли бы видеть на Никитином Роге воина-освободителя Никополя, стоящего на гранитном пороге с автоматом на груди – такой близкий, такой понятный. Заменят ли его пушки, танки, самолеты? Вряд ли! А за спиной встречающих освободителей – Никополь,какживой, раскрывает свои объятия, весь израненный воронками и окопами, обгоревшими скелетами зданий, но выстоявший, не смирившийся с оккупантами.

Советские войска планомерно бомбили вражеские объекты в городе. Были жертвы и среди населения. Для безопасности использовались окопы, погреба, пещеры в кручах, образовавшиеся после выемки глины. Для детей женщины брали в укрытия подушки, светильники (каганцы). Подростки упрашивали матерей оставить их наверху «созерцать фейерверк», говоря, что наши не будут в своих бросать бомбы и мины, потому что сверху им все видно. А то, что было видно, это факт: с наступлением темноты прилетал бомбардировщик и сбрасывал на город несколько бомб. За ним следовали «кукурузники». Одни разбрасывали по городу на парашютах осветительные ракеты, другие сбрасывали мины. Действовала продуманная система карусели, приводящая в ужас противника. Понять что-либо было невозможно. Зенитки стреляли в чистое небо. С рассветом возвращались к потаенной жизни. Подросшую за период оккупации молодежь угоняли в Германию на принудительные работы. Чтобы этого избежать, приходилось прятаться. Ночью в колодцах выше уровня воды рыли боковые ниши, где прятались ребята. Еду для них спускали тоже ночью. В плавнях сооружались землянки. Лида Назаренко с переулка Извилистого была связной: раз в неделю в условное место доставляла еду. Немцы ее выследили и схватили, позже ей удалось бежать. После войны Лидия была секретарем горкома комсомола, затем работала учителем.

Никопольчане не были сломлены ни физически, ни духовно. Какой эмоциональный подъем испытали все, когда город облетела весть о «новогоднем подарке»! На тетрадных листочках была нарисована дуля, ее сопровождал текст: «Новогодний подарок Гитлеру». Ночью листовки были расклеены, а днем город ликовал. Сотни бомб не вызвали бы такого переполоха среди фашистов, как эти маленькие тетрадные листочки. Они заставили еще сильнее звучать в сердцах людей струны надежды на освобождение и окончательную победу. По всему никопольскому побережью, от Новопавловки до Лапинки, немцы вырыли оборонительные окопы. В конце 1943 года в них находились немецкие солдаты. Жители носили воду из рек: водопроводы не работали, водокачка была взорвана. Идя за водой мимо окопов, женщины слышали от немцев тихое «Гитлер капут», на что наши бабушки и матери «обласкивали» их проклятьями. Но в славянских душах уживаются и ненависть, и сострадание. Как баба Саня с переулка Крутого, так и тетя Катя Кириченко с улицы Островского, мужья которых были угнаны в Германию, реагировали одинаково: «Якого біса ви сюди приперлися? Скільки лиха ви нам заподіяли, виплакані всі очі! Задушила б вассибірка, а на фюрера напала холера зі зворотним тифом». А когда гнев стихал, в душе рождалась жалость, и они начинали их подкармливать, в надежде, что немецкие матери помогут их детям куском хлеба на чужбине.

За злодеяния мстили Вермахту и наши черноземы: была небывалая зимняя распутица, ни один транспорт не мог выбраться из такой трясины. Линия фронта обходила Никополь, и немцы оказались в «котле». Бежали они в криворожском направлении. От улицы Портовой до Алексеевки техника увязла в грязи: в несколько рядов стояли грузовые машины, легковые, мотоциклы на гусеничном ходу. Немцы отступали пешим ходом. Еще четыре года после войны напротив улицы Чернышевского стоял увязший по самую башню в грязи «Фердинанд». Стоял как напоминание: «Кто придет к нам с мечом, от меча и погибнет». Вокруг него паслись козы, а ребятишки штанишками шлифовали его ствол. Город возвращался к мирной жизни, а фронт уходил все дальше и дальше на Запад. Все ждали взятия Берлина, капитуляции Германии и возвращения наших солдат с победой. По многим война прошлась своими безжалостными жерновами: перестали приходить фронтовые треугольники, приносили похоронки и сообщения о пропавших без вести.

С тех пор прошло 65 лет, но эхо войны и сегодня доносится до нас к сожалению, человечество не извлекло уроков истории, и на бывшем пространстве СССР – в Карабахе, Приднестровье, в Грузии снова лилась кровь.

Хочется подняться высоко-высоко и закричать во весь голос так, чтобы каждый услышал: «Люди, берегите мир!»

 

Февраль 2009 г.

 

Медаль «За отвагу»

Когда слышишь слова Найда, Шарик, Жучок, понимаешь, что это клички собак. Они повседневно у нас на слуху и отложились в нашем сознании, как само собой разумеющееся. А как же без собачек? Они первые животные, которых человек приблизил к своему жилью. Собака оказалась самым верным другом и помощником. Мы знаем много историй, сказаний, рассказов, где четвероногий друг, спасая хозяина, отдавал свою жизнь. На слуху и Белый Клык, Джульбарс, Джерри-островитянин, Каштанка, Белый Бим Черное Ухо и много других наших любимых героев, которые своей преданностью воспитывали с детского возраста необходимые нам чувства верности, умение быть рядом. На память приходят собаки-поводыри, которые стали глазами для человека, потерявшего зрение, собаки, несущие службу по охране границы (у них слух и нюх настолько чувствительный, что вряд ли кто может с ними соперничать). Отсюда и собаки-водолазы, спасатели, связные, подрывники, няни и еще много других функций выполняет наш четвероногий друг, так что даже сегодняшний научно-технический прогресс не в состоянии их заменить.

Неоценимый вклад в нашу жизнь вносят четвероногие друзья, и не случайно первый памятник среди животных был поставлен собаке. Житель Франции ездил на службу трамваем, остановка была недалеко от дома. Каждый день его сопровождала любимая собака, а после отъезда хозяина возвращалась домой. Неизвестно, как животное может определять время, но, когда заканчивался рабочий день хозяина, любимец приходил на остановку трамвая, ложился на скамью и ждал трамвай. После обоюдной радостной встречи друзья направлялись домой. Однажды хозяин не вернулся, а собака продолжала ждать, надеясь, что вот-вот она увидит знакомую фигуру, бросится навстречу облизывать языком любимую ладонь, от которой она принимала ласку, любовь, еду. С каждым годом все медленнее уходила она, понурив голову, домой, не дождавшись хозяина. Так продолжалось четырнадцать лет. Весть о преданности хозяину облетела всю страну. Трамвайная остановка стала местом паломничества не только жителей Франции, но и туристов. Любовь и собачья верность человеку послужила тому, что городские власти поставили ей памятник: считают его одним из первых памятников собаке. А сколько в мире проводится выставок, соревнований с участием собак. Возникла целая отрасль по изготовлению кормов, экипировки.

Но на фоне мирной жизни забываем, что во время войны собаки ценой своей жизни спасали раненых, вынося их с поля боя. В Никополе в последние дни февраля 1944 года была страшная распутица: по утрам ударит морозец, а днем все растает – грязь непроходимая. Оккупанты только покинули город. В отдалении слышалась артиллерийская канонада и взрывы бомб. Жители уже не прятались в окопы и погреба. Постепенно уходила тревога и паника: не нужно было хватать подушки, одеяла и бежать в подвалы, зажигать там каганцы: потому что бомбежки и обстрелы, как правило, проводились в ночное время. Мирная жизнь в городе налаживалась, заработала почтовая связь. Каждая семья ждала письмо-треугольник с фронта. В детстве по утрам всегда крепкий сон, с неохотой расстаешься с постелью, долго трешь кулачками глаза и невпопад отвечаешь матери. В то памятное февральское утро 1944 года, проживающие на месте нынешнего яхтклуба проснулись все – не только взрослые, но и дети. Низовья улиц, подходивших к речке Лапинке, Береговой, Извилистой и Крутой потряс звонкий разноголосый собачий лай. Жители выскочили из домов и в утреннем рассвете увидели силуэты в военной форме: они привязывали в садах к стволам деревьев собак. Девушки были в кирзовых сапогах, ватных штанах, фуфайках и шапках-ушанках со звездочкой. Вокруг них прыгали собаки, обнимая передними лапами, лая и повизгивая от радости. Рядом лежали не то ваганы, не то лодочки из слоеной толстой фанеры. Днем любопытные ребята, у которых с собаками связана романтика, навеянная прочитанными книгами, все разузнали. Оказалось, в усадьбах разместилась на отдых и доукомплектование специальная санитарная рота. Девушки-санитары вместе с четвероногими питомцами несли службу в армии, все состояли на довольствии. В их обязанности входило оказание первой помощи раненым, которые не могли передвигаться, и доставка их в госпиталь. Каждая медсестра имела свою собачью упряжку. В роте был кинолог-инструктор, следивший за подбором упряжки и исправностью транспорта. Подходила, как нельзя лучше, пословица «Голь на выдумки хитра». Смекалка и находчивость солдата изобрели это средство передвижения. К днищу трофейных лодок-саней, чтобы перевозить раненых, прибивались два бруска с осями: с бревен отпиливали кругляшки, в центре их делали отверстия, а по диаметру оббивали жестью. Эти четыре колеса одевали на оси, и сани превращались в каталку. Низкая посадка кузовка позволяла сестре легко перекантовывать раненого, а собакам катить транспорт. Но все это надо было делать в фронтовых полевых условиях из подсобных материалов. Так называемая сбруя состояла из ошейника, нагрудной посторонки и петель к саням-повозке. В оснастку входили вожжи – вязаные-перевязаные веревки с узлами, парашютные стропы, разрезанные на полосы брезентовые шланги. На фоне такого убогого инвентаря как грациозно, словно натянутая струна, смотрелись девушки-медсестры с улыбкой, горящими глазами. А четвероногие друзья были им под стать. Подбирались сильные, здоровые и дисциплинированные собаки-солдаты, словно принявшие присягу защищать Родину. И они ее защищали, проявляя героизм и отвагу.

Глядя на них, не верилось, что только вчера сестры со своими питомцами смотрели смерти в глаза, а сейчас у них передышка, и неизвестно, что ждет их завтра.

 

Жучок был ранен

 

Сегодня солдат отвязывает собак, готовит упряжку. Они бегают вокруг него, радуются повседневной привычной работе: спасать жизнь человеку под пулями и осколками. Но на этот раз предстоит поездка на бойню за требухой: четвероногих прикрепили на довольствие.

Одна собака держалась особняком от остальных. Медсестра Вера объяснила, что это ее любимый Жучок, он ранен, его не надо тревожить: «Я ему сделала подстилку. Обычно при тяжелых ранениях собаку избавляют от нестерпимых болей и мук. Я его отстояла. Он герой – спас не одного солдата. Жучок был сильнее других собак, умел, припадая к земле, ползком подбираться к раненному солдату на нейтральной полосе. Вражеские снайперы норовили его подстрелить, но тщетно, а пострадал он от близ разорвавшейся мины. Осколком ему снесло на лопатке передней лапы клок шерсти со шкурой».

Жучок лежал тихо с очень печальными глазами, иногда постанывал и языком зализывал не рану, а часть окровавленного тела. Весть о собаке-герое разнеслась по округе, ребята приходили посмотреть на нее, принося кой-какую еду. Жучок не мог вилять хвостом, подавать голос и принимал угощение с молчаливой собачьей благодарностью. А какие чувства овладевали душами ребят – неимоверная радость за Жучка. Детям трудно было осознать трагизм и ужас войны, понять, сколько человеческих жизней перемолола эта мясорубка, оставив тысячи сирот, вдов.

Личный состав санроты расквартировался среди населения. Несколько дней вне войны – и сестры милосердия превратились в женщин со своими исконными слабостями. Хозяйки грели в выварках и больших чугунных казанах воду, в дом заносилась жестяная ванна и все атрибуты для мытья, именно мытья тела, принятия ванны.

 

 

 

Детей выпроваживали на улицу. «Сержант Буйлова, к командиру медсанроты», – раздался приказ (Вера, то ли Буйлова, то ли Бунева фамилия слышалась один раз). Ее было не узнать: вместо стеганых штанов – юбочка, на ногах сапожки, гимнастерка, туго затянутая кожаным ремнем, проявили красоту девичьей фигуры. На груди красовались боевые награды, на плечи ложились локонами расчесанные, но еще непросохшие волосы. Крутнулась на носочках и с задором: «Ну, как Никитична?». «Прямо под венец, Верочка», – ответила ей хозяйка.

Вдруг весь ее задор пропал, она села на стул, а по истечении некоторого времени развязала свой вещмешок и извлекла небольшую коробочку и снова села. Пауза затянулась: взгляд отвлеченный, мысли очень далеко, а в ладонях коробочка. Вернувшись в реальную жизнь, произнесла, что скоро на передовую и кто знает, как будет – Вера раскрыла коробочку, достала из нее медаль «За отвагу» и поведала Никитичне, что, может быть, это ее судьба. Во время атаки одного вражеского укрепления пришлось отойти на исходную позицию. Силы были не равны, на нейтральной полосе остались убитые и тяжелораненые: слышались просьбы о помощи, которую в дневное время было невозможно оказать, потому что пространство обстреливалось противником. Дождавшись темноты, Вера взяла салазки, и они с Жучком поползли к раненым. Противник включил прожекторы, а наши бойцы старались погасить их выстрелами. Под пулями добрались к раненому, перекатили его в салазки и с Жучком благополучно – к своим. Старшина, которого они спасли, был с перебитыми ногами. Перед отправкой в госпиталь он попросил Веру отстегнуть с его груди медаль «За отвагу»: солдаты шли в бой с наградами, зачастую они спасали им жизнь, подымая боевой дух и, как щит, защищая сердце. Медсестра думала, что он попросит отослать награду родственникам. Но как она удивилась, когда он произнес, что Вера и Жучок подлинные герои, они спасли ему жизнь и достойны этой медали, и пообещал, что после войны он их обязательно разыщет. Сестра милосердия стояла, держа в ладонях свою судьбу, веря, что она останется жива.

Быстро прошло время, отпущенное на доукомплектацию санроты, засуетились четвероногие друзья и помощники, слезно прощались сестры милосердия с хозяйками. А в саду возле одиноко лежащей собаки, склонившись на колени, Вера прощалась со своим любимым Жучком. Издали было видно, как он лизал ей щеку: нетрудно было догадаться, что по ее лицу текли слезы.

Рота ушла догонять передовые отряды. Жучка забрала семья Сторчаков, которые жили в Извилистом переулке. Жучок оправился от ранения, но на лопатке виднелось огромное пятно, не покрытое шерстью. Он бегал по большому двору по натянутой проволоке. Шесть лет верой и правдой он был на посту, охраняя двор.

Первое время, идя в школу, дети останавливались возле ворот: гремела цепь, звенела проволока, громкий лай оповещал: «Я здесь хозяин». Вскоре забыли о герое. Никитична ушла из земной жизни, судьба сестры милосердия и старшины неизвестна. Одно можно предположить, что где-то хранится медаль «За отвагу». Медаль не может рассказать, что нею награждали дважды: солдата, проявившего мужество и отвагу – наградило правительство, а он за свою спасенную жизнь вручил ее Вере и Жучку.

 

Январь 2010 г.

 

Ущица по никопольски

А почему уха? Да потому, что после борща это блюдо на втором месте в домашней кухне. А если на лоне природы, да в хорошей компании, из лично пойманного улова, приправленная перчиком и горьковатым дымком от костра, то я вам скажу: «Пальчики оближете». Похлебочки, равной ей, нет.

 

 Выходной день коллектива ЦЗЛ ЮТЗ в днепровских плавнях

 

Особенностью никопольской рыбалки было то, что она занимала в жизни горожан от мала до велика немаловажную роль, связанную со многими интересными событиями. Никополь на Днепре был рыбным царством. Каховское водохранилище с его застойной водой уничтожило рыбные центры: исчезла речка Лапинка, Круглик, Петиковыи уступ, Левениха и др. У москвичей и ныне при воспоминании о копченых лещах с никопольского рыбзавода текут слюнки.

Жители всего побережья от Новопавловки до Сулицкого занимались любительским промыслом: во-первых – охота, а во-вторых – большое подспорье к семейной продовольственной базе. Промышленный лов не так интересен: в нем нет той романтики, как в индивидуальном. Почет и уважение вызывала одна только рыбная специализация. Жители города знали всех рыбаков наперечет. Они могли купить вне рынка, на дому, тот или иной вид рыбы в зависимости от приготовления блюда. Чистейшие воды Славутича позволяли разводиться разным видам рыб.

 

Улица Извилистая на Никитином Роге, 1937 г.

 

Семен Ковтун специализировался на ловле кармаками: лодка ставилась вдоль течения реки на якоря, ловец с двух сторон спускал на глубину длинные шнуры с грузилами. На шнурах крепились много поводков с наживками на крючках. Шнуры держались пальцами, и любая поклевка была ощутима, чтобы произвести подсечку. Рыба попадалась различная: было много ершей, а без ершика уха – не уха. Две веревки с распластанными лещами и густырями опоясывали подворье деда Ерошки. Орудие лова у него – та же лодка на течении, закрыха и поплавчанка. Он шествовал домой после рыбалки с веслом на плече, на котором висел плетеный из лозы сапет с рыбой, тяжесть его сгибала Ерошку в дугу. Сомятники дядя Ваня Тесленко и дед Ерошка – особая категория: лодка в свободном плавании на середине реки там, где глубокие ямы и воронки – излюбленное место обитания сомов. В одной руке рыбака клочилка – приспособление, имитирующее звуки самки, а во второй привязанный крепкий шнур с наживкой на крючке в виде букета заплавных червей или воробьиные тушки.

Случалось, наживку брали сомы таких размеров, что рыбаку вытащить одному такую рыбину было не под силу. Приходилось на помощь звать «коллег», по несколько часов они морили хищника, лодка металась по водным просторам и, если удавалось выудить гиганта, то его грузили на подводу и везли на показ через весь город, чтобы очевидцы рассказывали, как волочился по земле хвост. Надо сказать, что рыбалка на сома считалась элитной. Да и о щуках ходили легенды. С целью обеспечения безопасности родители часто пугали своих чад этими хищниками – и не без оснований. Можно было наблюдать, когда из стаи домашних уток и гусей, переплывающих Днепр, одна из птиц поднимала громкий крик, взмахивала в воздухе крыльями, потом била ними по воде, медленно опускаясь на дно. Всем было ясно, что это работа громадного днепровского хищника – сома. Собратья ушедшей под воду в панике разлетались в разные стороны, а с эпицентра разыгравшейся трагедии долго расходились водные круги и восстанавливалась зеркальная гладь. Свидетели драмы после некоторого шока приступали к бурным обсуждениям. Вспоминались истории прошлых времен.

Дед Ерошка рассказывал, как возле городской пристани, где была очень большая глубина с ямами на дне, стали исчезать птицы, ушла под воду плывущая собака. Дети обходили это место, по городу распространялись небылицы одна страшнее другой. Платон Федорович, начальник водной станции, обратился к Ерошке, как к специалисту по сомам, чтобы он выловил этого басурманина. На рыбацкой сходке пришли к заключению, что это проделки сома. Приступили к ловле «пирата», но все рыбацкие уловки не срабатывали, снасти не выдерживали, наживки съедались, а крючки разгибались или лопались. Дед Ерошка вспомнил рассказ своего деда, как еще на Никитином Роге казаки ловили громадных сомов. Начался второй заход. В большом рыбацком казане с плотно прилегающей крышкой варили кулеш. Раскаленный казан с кипящей массой укутывали в плотную промасленную ткань, по всей поверхности ткани крепили поджаренных цыплят и на веревке опускали в водные глубины. Хищник бросается на аппетитные тушки и проглатывает казан. Постепенно высокая температура казана с кулешом обжигает внутренности, и хищник всплывает на поверхность реки. Гиганта пришвартовали баграми к причалу водной станции и распилили поперечной пилой на части. Всех потрясла голова хищника, проглотившая казан. Много бед могла она натворить, но теперь жители города успокоились.

Семейство Рогозиных специализировалось на ловле рыбы пауком: отец не вернулся с фронта, а семья была большая, паук кормил все семейство, несмотря на то, что как орудие ловли он был запрещен. Выезжает на лодке подросток Ким, на корме лодки – стрела с блачком, через который проходит веревка от барабана до самого
паука, состоящего из двух перекрещенных дуг, обтянутых сеткой. Такой паук опускается на дно реки, а через минут двадцать его поднимают с трепещущей рыбой. Бывали случаи, когда подросток не мог поднять снасть с набившейся в нее рыбой. Приходилось ждать, когда часть ее уйдет, а вес оставшейся станет под силу маленькому рыбаку, обеспечивающего семью не только ушицей. В народе бытовала и щучья история, которая случилась на речке Лапинке, известная из рассказов старожилов.

Щука – очень хитрый и коварный хищник. Своими острыми зубами она перекусывает не только рыбу и металлические поводки, но втягивает под воду уток. Старожилы рассказывали, что испокон веков воды речки Лапинки бороздило это чудовище, поймать которое было невозможно, в послевоенное время власть на местах еще не была достаточно действенной, поэтому процветало браконьерство, рыбу глушили часто взрывчаткой.

Самым злостным на лапинском побережье был Шурка Логвинов. Говорили, что он выводил лошадей из чужих конюшен и имел связи с цыганами, но то, что он после войны носил военную форму и организовал бригаду из уличных ребят – это факт. На дубе (огромной лодке) с двумя парами весел и рулем выезжали в плавни на лесоповал за дровами. Дрова размещались на берегу штабелями и продавались или менялись. Существовала забытая мера измерения – складометр. Шура Логвинов также был отличный пиротехник. В арсенале при глушении рыбы применялись перокселиновые мины, толовые шашки и другие взрывчатые устройства. После глубинного взрыва рыба всплывала на водную поверхность, и подростки сачками вылавливали ее в малые маневренные лодки. На берегу рыбка шла на ушицу. В случае появления представителей так называемой послевоенной администрации Шура пристегивал офицерские погоны, брал под мышки костыли, лежавшие в дубе, и бросался с криком «в атаку»: «Какие документы? Крысы тыловые! Мы на передовой кровь проливали, а вы тут...!». Такого натиска никто не выдерживал. После ухода «вахтеров» костыли отбрасывались в сторону, снимались погоны.

Напротив Пионерского переулка речка Лапинка имела глубокие донные ямы, где собиралась белая рыба: лещ, густыра, вяз и другая. Это было любимым местом для рыбаков, ставивших лодки на якоря и опускавших наживку тяжелых поплавчанок под закрыху – всегда будешь с рыбой. Вот в это рыбное место и бросил Шурка противотанковую мину. Ребята налегли на весла – необходимо отойти на безопасное расстояние от места взрыва и лечь на дно дуба. Последовал взрыв, вверх поднялся грибоподобный столб воды. В ушах, как правило, появлялся звон натянутых проводов. Когда участники приходили в себя, то подбирали рыбу. Кто-то заметил возле обрывистого берега белеющее бревно, а когда подошли поближе – ахнули. Быстро подошел и дуб. Щуку огромных размеров невозможно было поднять на борт. Через пасть и жабры провели весло, и хищницу подняли на дуб. Очевидцы утверждают, что от старости она была покрыта ракушками. Но больше всего удивило то, что на грудном плавнике обнаружили золотое кольцо. Прочесть надпись на нем не удалось, а вот год – как будто одна тысяча семьсот с чем-то. Шурка Логвинов отрезал плавник с кольцом и забрал себе. Старики сказывали, что казаки иногда кольцевали щук, и они часто сопровождали их чайки как сторожевики. Достоверных сведений нет, это все на слуху поколений.

Шурка в глазах детей был сначала как бы робингудовским героем, а позже жизнь внесла свои коррективы. Во многие семьи вернулись раненные на фронте отцы и братья, а кто-то и осиротел. Такие, как Шурка, паразитирующие на горе народа, были поруганы и преданы забвению. Их кредо «кому война, а кому мать родна» бесчеловечно, а с ребят в то суровое время «взятки были гладки», корить их не следовало, ибо «молодо-зелено».

Глушение рыбы часто заканчивалась трагично. Весь город знал Сашу Руснакова, его рост определил ему прозвище «Саша два десять». На стометровке (шествие молодежи по кругу в центральных районах города) издали была видна его фигура с узкими плечами и небольшой головой. Это был суетливый, веселый балагур, опрятно одетый с остро отутюженными стрелками брюк. Его постигла беда – разорвалась в руках граната. Он выжил, но лишился руки. Продолжал ловить удочкой, испытывая большие затруднения.

Эхо войны еще долго звучало в мирный восстановительный период. Вдоль побережья речки Лапинки шел набрать воды Володя Масюткин. За ним целая ватага ребят, минуя причал для лодок, с перешептыванием и жестами. И не ошиблись: в одном из ведер лежала мина. Организатор был старше остальных. И надо отдать ему должное: он, прибыв на место, потребовал, чтобы дети укрылись в окопах, вырытых в прибрежной полосе, иначе он бросать мину не будет. Требование было выполнено частично. Раздался мощный взрыв в воздухе, он очень отличался от подводного. Всех охватил страх и паника, бросились врассыпную, не ощущая боли от осколочных ранений. Володя, весь окровавленный со страшными ранами, лежал на земле. Из расположенных рядом хат прибежали женщины с домоткаными ряднами вместо носилок. Они понесли его в больницу: красные полосы рядна слились воедино с кровью. Жизнь в нем еще чуть теплилась, но постепенно покидала его...

 

Февраль 2008 г.

 

Остановка «ЮТЗ». Прошу выходить, приехали

Нет, нет, уважаемые читатели! Речь пойдет не о том паровозе, который не доехал до коммуны, а забуксовал в развитом социализме. Речь о стальном коне, который, начиная с довоенного периода, около двадцати лет доставлял рабочих из старой части Никополя к Южнотрубному заводу. Это история молодости старшего поколения – такая близкая, такая радостная и грустная.

Идет индустриализация страны, закладка трубоволочильного цеха № 1. После войны по репарации страна получила из Румынии два немецких стана: Штифели № 1 и № 2. Так были построены еще два цеха.

Завод становится флагманом трубной промышленности, а численность рабочих достигает 20 тысяч. Автобусы отсутствовали, дилижансов не было, поэтому было принято решение о строительстве железной дороги с подвижным составом. Первоначально к паровозу цеплялись несколько открытых платформ, а позже – пять-шесть вагонов с жесткими сиденьями, на крышах установили вентиляционные трубы. Поезд следовал по расписанию, согласно пересменкам в работе предприятия. На конечных станциях заправлялся водой, углем, производил продувку со стремительным выбросом пара и со свистом – нежелательно было попадать под струю. Распорядителем подвижного состава был кондуктор Петро, высокий, с копной рыжих волос, гроза мальчишек: головной убор безбилетника моментально вылетал в окно вагона, а так как скорость под горку поезд набирал медленно, то можно было подобрать кепку и успеть заскочить в последний вагон.

Бытовые условия в послевоенные годы практически отсутствовали. Люди ехали в рабочей одежде, большинство – с домашним провиантом, прозванном в народе «тормозком». Да и по городу на работу, с работы или в обеденный перерыв шли в грязной одежде с заводов «Большевик», «Горбыткомбинат», кирпичного завода и других. В очередях раздавались недовольные возгласы, но что поделаешь – послевоенная неустроенность и нищета. Кинотеатры, городские парки с танцплощадками – это так называемые очаги культуры. Для молодежи танцплощадки были основной «тусовкой». Хорошо, если пары работали в одной смене. Если же в разных, то ухажеру приходилось следить за временем (а часы тогда были не у каждого), чтобы после последнего танца проводить свою подругу и успеть на поезд в ночную смену. Опоздал на поезд – приходилось бежать по шпалам, чтобы успеть к началу смены, а в случае опоздания можно было получить принудительные работы.

Для оживления в памяти этих исторических событий приглашаем мысленно проехаться по маршруту «Город – ЮТЗ».

Каждый год 19 мая, в День рождения пионерской организации, пионерам предоставлялось право на бесплатный проезд при соблюдении определенных требований. Пионер должен быть одет в темные брюки (девочки – в юбку), белую рубашку или блузку и обязательно с повязанным пионерским галстуком. Были и неофициальные послабления в дни футбольных матчей на стадионах «Сталь» и «Спартак».

 

Перекресток пр. Трубников и ул. 40-лет Октября

 

«Спартак». За время войны люди так истосковались по спорту, что спортивные команды стремительно росли, наблюдался спортивный бум. Было создано много футбольных команд, проходило первенство города, разыгрывался кубок. Прославленная никопольская команда танкового училища, в которой играли два мастера спорта, выигрывала у футболистов ВВС, «Динамо» Тбилиси, «Спартака». Во время матчей болельщики штурмовали поезд, приходилось вводить дополнительные рейсы. В толпе людей можно было увидеть «гадальщиков»: ведь многие не теряли надежды на возвращение близких с войны. За рубль Борин «попка-дурак» вытянет вам билетик, а в нем прочтете: «Успокойтесь, ваш близкий родственник возвращается домой в поезде на верхней полке с чемоданом». Психология в действии: заметьте, что в записке не конкретизируется, кто именно едет: «дед», «отец», «сын», а пропавший есть в каждой семье, поэтому «попка», хоть и дурак, но никогда не врал.

Подходит время отправления поезда. Следуют три гудка с паузами. После последнего поезд трогается под гору от станции «Город». Ход очень медленный: проезжаем одну очень значимую для никопольчан организацию «Гортоп». Даже в лексиконе горожан слова «газ» тогда не было. Заготовка топлива проводилась заранее.

 

Трудовой поезд» НЮТЗ в послевоенные годы

 

Уже выветрились из памяти и слова «дрова, уголь-антрацит, кулак, орешек, кокс». Справа – котлован площадью в два футбольных поля, глубиной до трех метров – сырьевая база кирпичного завода (бывший собственник Корольков) с видом на так называемые стандартные дома, сохранившиеся и сегодня. Отсюда и название остановки – «Стандартные» или «Кирпичный». Перед военными казармами (сейчас там находится краеведческий музей) поезд поворачивает в сторону трубного завода. По просьбе горожан вводится еще одна остановка под названием «Кукурузная». Ее необходимость была связана с выселением жителям огородов на территории нынешнего стадиона «Электрометаллург», почти до улицы Героев Чернобыля. На этом зеленом кукурузном поле побеленные стандартные постройки в районе третьей горбольницы назывались Нью-Йорком. Очень популярной в послевоенное время была американская или так называемая пропагандистская терминология: «дядя Сэм», «Тито-укассы Уоллстрита», хотя Америка оказывала нам существенную помощь – поставляла свинную тушенку, галеты, какао, одежду, обувь. Какой фурор вызвали брюки в клеточку на одном из молодых людей. Слышался смех и даже улюлюканье. Не сразу все воспринималось заангажированным народом после снятия «железного занавеса». С каким протестом и возмущением мы (как настоящие мужчины) мирились с трусами в горошек, цветочек или полоску. Нам подавай одноцветные синие или черные, и по колено – это наши, мужские. В них очень удобно на прополке кукурузы. Огороды были основным подспорьем в выживании каждой семьи. В сезон полевых работ на этой остановке выходили с лопатами, сапками, граблями, посадочным материалом, узелками с едой и водой. Близкое расположение огородов к железной дороге отпугивало сусликов, сохраняя высокий урожай.

На перекрестке нынешней улицы Героев Чернобыля и проспекта Трубников был переезд. Стрелочник поднимал шлагбаум, и поезд следовал по улице Первой прокатной, позже ставшей проспектом Сталина, проспектом Ленина, к остановке «Соцгород». До войны в этом районе находилось всего 10 домов. В сегодняшнем доме № 39, предназначенном для инженерно-технического персонала, была комната для прислуги без окна, хотя по идеологии наших партийных боссов «каждая кухарка могла управлять государством». В Париже Эйфелева башня – визитная карточка города. Не менее значимой для нашего города была и парашютная вышка. Скольких защитников Родины воспитал ДОСААФ. Молодежь овладевала на этой вышке первоначальными навыками парашютного спорта, а потом совершенствовала их на военном полигоне, совершая прыжки с дирижабля. Никопольский спортсмен Виктор Крот делал на конце стрелы стойку на руках при замирающих трибунах. Историческое наследие (вышку) пришлая власть с молчаливого несогласия горожан сдала в металлолом.

А паровоз оповещал гудком свой дальнейший путь, по левую сторону находились деревянные бараки, по правую – овощехранилища. Их земляные крыши, покрытые мхом и травой, были чуть выше уровня земли. А вот и конечная остановка – «ЮТЗ». Прошу выходить, приехали!

Остановка представляла собой небольшое деревянное здание зеленого цвета с печью посредине, чуть открыта чугунная дверца, возле которой ведро с углем, совком и веником. Рядом с остановкой – здание отдела кадров, где начальником был то ли Малимоном, то ли Кривенко. Завод обнесен колючей проволокой с врезкой вглубь территории для маневра паровоза. Ворота – проходная. Первое время на входе в цех стояли охранники с трофейными винтовками и бляхами на груди. Аналогичное облачение имели лесничие в плавнях, но вскоре все это было упразднено.

Последний раз наш паровоз совершил рейс 31 июля 1958 года, прощаясь с жителями Никополя протяжными гудками. Он мог бы быть одним из символов истории развития нашего города. Ведь было предложение поставить паровоз с тремя вагончиками напротив ДК ЮТЗ, оборудовать там детское кафе, книжный киоск, кассу предварительной продажи билетов, выставку работ детского творчества. И тогда бы помнили о паровозике все последующие поколения.

 

Февраль 2009 г.

 

Долгий путь иконы Николая Чудотворца

 Зачастую события нашей земной жизни не поддаются нашему осмыслению.

Могли я подумать, что однажды в мою мастерскую малознакомый парень по имени Сергей принесет огромную старую, сильно испорченную временем икону Николая Чудотворца с выколотыми глазами. Это были 90-е годы, едва миновали богоборческие времена, и многие еще решали свои отношения с Богом в одиночку, молча, ни с кем это не обсуждая. Сергей рассказал, что давно хотел съездить к своей 90-летней бабушке в далекую Пермскую область, и вот, наконец, съездил. Во времянке обратил внимание на необычный стол: ножки хилые, а столешница очень толстая и такая большая, что накрыта аж двумя сшитыми клеенками. Приподняв из любопытства клеенку, внук пришел в изумление: перед ним лежала икона Святителя Николая архиепископа Мир Ликийских Чудотворца. Бабушка поведала, что деревня была когда-то вотчиной богатых промышленников Строгановых, чей род вошел в учебники истории. На косогоре у реки стояла деревянная церковь в честь св. Николая Чудотворца. Иконостас сооружали знаменитые на весь мир мастера из деревни Мстеры. Далеко разносился перезвон колоколов Божиего дома. Но с приходом советской власти на храм повесили амбарные замки, окна заколотили, священников разогнали. Весенние половодья из года в год подмывали косогор, а талые снега образовали под фундаментом глинистую жижу. Однажды утром жители деревни проснулись и не увидепи церкви. Съехала она по откосу к самой реке, как будто устала от забвения и решила плыть к другой, более благодатной земле. Туда, где она нужна будет страждущим и обремененным, которые придут к ней, чтобы наполнять сердца благодатью, вселяя веру, надежду и любовь.

Председатель колхоза распорядился раскатать церковные бревна и пустить на хозяйственные нужды. А иконы успели разобрать миряне. Дедушка Сережи, царство ему Небесное, с помощью мужиков внес народного заступника в свой дом. Так и пролежала икона в деревенском доме до 90-х годов.
- Что делать? – спросил тогда Сергей.
Я задумчиво произнес:
- Николай Чудотворец был самым почитаемым святым в Украине. Она стала знаком Божиим для наших горожан. И Сергей рассказал, что заказал контейнер и доставил икону в Никополь. Она оказалась длиной – 147 см, шириной – 107 см, а толщина доски – 5 см. Но и тогда еще не пришло ее время. Три года она простояла в мастерской.

 

 

 

Николай Чудотворец

 

Сергей хотел нею как-то распорядиться. Но как распорядишься, если икона требовала реставрации. Я тогда еще не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы приступить к столь ответственному делу, и Сергей перевез куда-то бабушкину икону.

По промыслу Божиему был заложен и строился в Новопавловке новый храм в честь Святителя Николая. И вот надо же такое представить: узнав о торжественном открытии новопавловского храма, кто-то принес туда и эту пермскую икону! (Меценаты пожелали остаться неизвестными).

Икона, конечно, требовала еще более срочной и тщательной реставрации. Но за это время и я возмужал духовно, накопил кое-какой опыт иконописи. И вот по благословению Благочинного церквей Никопольского округа отца Анатолия Марущака я имел честь второй раз лицезреть эту икону-великомученицу. Процесс реставрации сродни хирургической операции: стол, пинцет, скальпель, шприцы, спирт, различные спецпрепараты ... А главное – правильный диагноз и многолетний опыт.

И вот опять Божий промысел. Я занимаюсь реставрацией, а по телевизору рассказывают о богословах, философах и литераторах Павле Флоренском и Сергее Булгакове и о том портрете, на котором их изобразил художник Михаил Нестеров. Телекамера показывала церковь русского подворья во Франции, в которой служил священником Булгаков. Крупным планом показали храмовую икону Сергия Радонежского. И я пришел в изумление: икона оказалась аналогичной той, что лежала у меня на столе! Орнамент на полях и угольниках, кружевные абрисы нимбов и дробниц, исполненные объемными холодными эмалями, даже шрифт надписей и цвет были идентичны! Я пришел к выводу, что иконы писаны одним мастером! Одухотворенность и обожествленность ликов святых воспринимаются как единый авторский почерк. Различия только в облачении: один – в монашеском, другой – в святительском, да еще борода у Сергия подлиннее, с космачками на конце. Телеведущий сообщил, что икона заказывалась для храма Сергия Радонежского в России.

Так не промысел ли это Божий! Посланная на никопольскую землю такая святыня, как икона Николая Чудотворца может через усердные молитвы к ней проявлять чудотворную силу, будет помогать преодолевать невзгоды, избавлять от болезней и прочих напастей.

Вот такова судьба двух икон, написанных одним мастером одной школы, обе храмовые – одна находится во Франции, а вторая прошла долгий мученический путь, пока волею Господней не заняла свое место в храме св. Николая в г. Никополе. Жители должны знать, что имеют.

На празднике присутствовали духовенство Благочиния, известные люди, постоянные прихожане храма. Наверняка были среди них и те, которые передали икону в храм, но пожелали остаться неизвестными. Читатели знают, как медленно строился этот храм. Через газету приглашались все желающие поработать и внести свою лепту каким-то другим способом. И вот этот красавец вознесся своими куполами вверх.

Октябрь 2002 г.

 

Очаги культуры

Повествуя о прошедшем, приходится употреблять и терминологию того времени. Можно иронизировать, улыбаться, критиковать, но что поделашь – такие мы были. Привычно звучат выражения «очаги эпидемии или возгорания». Помните такие сокрушительные слова «есть мнение»? Да и сегодня, подобно остаточной деформации, мы слышим их порой от чиновников того времени. Например, принимают детей в пионеры, повязывают им галстуки и дудят в горн. Нет, так не пойдет, надо сначала в горн дудеть. Вы объясняете, что нет разницы. В ответ: «Есть мнение, и никакой самодеятельности быть не может».

Культура, как и интеллигентность, – субстанция неизмеримая. Она или есть, или отсутствует. Помните, у нас был парк культуры и отдыха им. А.С. Пушкина и парк ЮТЗ. На волейбольных и баскетбольных площадках так отдохнешь, что еле ноги волочишь. Да и фокстроты танцевать – не в гамаке нежиться. А что же на самом деле происходило в наших бывших парках?

 

Балюстрада в парке Пушкина, 1949 г.

 

Это было место, где свободные от работы горожане проводили свой досуг. Под работой подразумевалась производственная занятость, учеба, огородное и домашнее хозяйство. Актуальным был лозунг: «Из всех видов искусства для народа самым массовым является кино». Посетить кинотеатр стремились все, но не всем позволяло материальное положение. Тем, кто не смотрел фильм, рассказывали сюжет, тем самым, совершенствуя свое ораторское искусство. Перед началом сеанса в фойе можно было послушать эстрадную музыку. Певцы исполняли произведения, не позволяя себе ни единого шага по сцене. Следовали бурные аплодисменты, а после третьего звонка в зале гас свет, и начинался фильм. В случае разрыва пленки в зале обязательно раздавался громкий возглас: «Сапожники!». Пешеходные дорожки возле кинотеатра и парка получили название «стометровок». Это была настоящая тусовка. Нестройные ряды фланировали по кругу навстречу друг другу: идеальная возможность себя показать и на других посмотреть. Заинтересовавшего человека можно было встретить несколько раз, хорошенько рассмотреть, а потом уж знакомиться.

Здесь назначались свидания, выражались претензии, и происходили сцены со слезами. Какая же тусовка без драк? Если вечер проходил без инцидентов, можно было считать его неудавшимся. Существовало много группировок, конфликтующих между собой: лапинцы, новопавловцы, соцгород, вокзальная. Почему-то считалось, что девушки из соцгорода интересней городских, и наоборот – городские ребята вызывали у них больший интерес, чем свои. Днем на лавочках в тени парка располагалось старшее поколение, и обязательно с книгой в руках, а вечером – молодежь. И те, и другие сидели на лавочках, а вот сегодня молодые люди все чаще сидят на спинках, ставя ноги на сиденье, а вместо книги в руках бутылка. Неужели стали делать неудобные скамейки, а писатели перестали писать книги? А, может, прав был Экзюпери, высказав мысль, что стоит послушать музыку XVII века и сразу поймешь, как низко мы пали. Парк для города был словно оазис в пустыне. Есть версия, что в его создании принимали участие никопольские предприниматели Зименсы, Ерламовы, а часть средств выделила городская управа. Как бы там ни было, но шедевр городского паркового искусства был сотворен с участием людей, понимающих красоту. В проекте принимал участие иностранный специалист по парковому ландшафту. Сейчас нечего лицезреть: неблагодарные наследники снесли его с лица земли. Старый мир разрушили, а новый лепили-лепили своими силами, и результат налицо: пример тому Парк Победы или умирающий парк Металлургов. Чуть теплится в нем жизнь благодаря разбитым и проржавевшим каруселям. Карусели и аттракционы, как научно-технический прогресс – естественная поступь совершенствования. Игральные автоматы, экстремальные виды спорта – необходимость выброса адреналина. Что это? Неизбежность, закономерность или дань моде?

Мы часто слышим предостерегающие возгласы родителей: «Не трогай камешек, можешь поранить пальчик!», «Не садись на траву, испачкаешься», «Мотылек может быть ядовит», «Цветок нельзя рвать». А как же детям познавать мир? Через экраны телевизоров? В человеке изначально заложена программа познания мира через личный контакт с природой. Только природа-матушка наполнит подсознательную детскую потребность мировосприятия. Наука утверждает, что процесс познания начинается в утробе матери. Взрослые считают, что маленький человечек еще ничего не понимает. Это родительское невежество приводит к тому, что, повзрослев, их чадо вызывает протест в обществе. Откуда цинизм, жестокость, пренебрежение, непонимание прекрасного, возвышенного? А самое страшное то, что это считается нормой сосуществования с миром. Где же ребенку развивать душевные качества, как не в общении с матушкой-природой?

 

Кафе «Лето» с открытым видом на Днепр

 

Неслучайно в помещичьих усадьбах создавались парки с водоемами, тенистыми аллеями. Неужели в XVIII веке интеллект нации был выше, чем в XXI? Все видные деятели литературы, изобразительного искусства, музыки, градостроительства, политики, ученые с душевным трепетом вспоминают детство и окружающую природу.

 

 

В душе и памяти на всю жизнь остаются скрип ясеня, запах прелых листьев, блеск и шевеление усиков божьей коровки, приятный холод упавшей капли росы на щечку, убаюкивающее журчание ручейка, задорное щебетание маленькой птички-малиновки в густом кустарнике пахнущего жасмина. Знаем ли мы, сколько этих ценностей приняла пытливая детская душа? Ясно только одно: черствой она никогда не будет. Но, господа чиновники, прежде чем на европейский манер снимать парковые ограждения, необходимо сформировать души жителей. В нашем городе существует как бы негласный призыв: «Не оставим без тротуарной плитки ни пяди земли». Не совьет птица гнезда, а пчела не найдет ни капли нектара. Может, и прав Экзюпери, и, воскрешая прошлое, мы возьмем для себя все лучшее и изменим что-то в своем мировосприятии.

Юношеская удаль характерна для всех времен, и это естественно. Вырастая в интеллектуальной среде, становятся полноценными гражданами общества. Страшно, когда удаль превращается в цинизм, жестокость, гранича с преступностью. Городской комплекс для проведения досуга удовлетворял жителей всех возрастов. Уникальный климат парка буквально завораживал. Его планировка предусматривала, что сторона, выходящая к Днепру, нависала над водой, а его сильное течение сопровождалось звуковым эффектом. Все это происходило в кафе с открытым видом на Днепр. По всему полукругу парк был обнесен высоким (2,20 м) и широким (70 см) забором. Секционные столбы и пролеты покрыты железом с декором. Забор от центрального входа обсажен разными видами декоративного кустарника. Даже в засушливые годы сохранялась влага, создавая уголок, где было не так жарко. Посетитель мог, сидя на скамейке перед сценой, смотреть спектакли, слушать игру оркестра, чтецов. Рядом – летний кинотеатр, беседка-читальня, где можно брать и заказывать литературу, столы для игры в шашки и шахматы. Здесь же собирались доминошники. Вспоминается забавный случай. Возле игроков всегда крутились болельщики, молодой третьеразрядник по шашкам обратил внимание на дремавшего

старичка с потертой картонной доской и коробочкой с шашками. Самодовольный третьеразрядник предложил сыграть партию и получил отказ, так как старик ждал своего партнера. После нескольких настойчивых просьб старик протянул картонку с коробочкой и сказал: «Расставляй». Почти не глядя на позицию, пальцами невпопад перемешал шашки и попросил, чтобы юноша смахнул за него полдоски шашек. Как в угаре прошли три партии. Разрядник, конечно же, проиграл. Подошли друзья и спросили: «Ты разве не знаешь, с кем ты играл? Да он имел с самим Геллером несколько ничьих». Так была сбита спесь, и преподнесен урок на всю жизнь.

 

Летняя эстрада

 

Буквально рядом две спортивные площадки: баскетбольная и волейбольная. Расскажу о последней: она создана на общественных началах, стихийная, игра проходила с самого утра до темноты, команды формировались произвольно и играли на высадку. Судьи авторитетные. В играх участвовали как местные, так и приехавшие на каникулы студенты. На слуху были фамилии Евенко, Глава, Штейн, Деев, Мазур, Хантович, Гирей и другие. Здесь же знаменитая танцплощадка с метровым барьером, решетчатой надстройкой. Родители могли наблюдать за танцами своих любимых чад, хотя молодежь бунтовала. На входе находилась тетя Фира с дочерью Галой, студенткой педучилища. Она могла шепнуть на ухо маме, а та чуть заметным кивком головы давала «зеленый свет». Шмыгнешь, краснея и стыдясь своей финансовой несостоятельности, стоишь, как обнаженный, на которого все смотрят.

Взрослые гуляют по парку с детьми, вся территория пестрит дорожками, посыпанными морскими черепашками, у входа – клумба с цветочным панно, которое показывает дату – 1950 год. На пересечениях дорожек стоят установки с газводой и мерной колбой для сиропа. Есть и мороженое – сладкая холодная масса между двух круглых вафелек. Что творилось в парке когда приезжал цирк или проводились мероприятия с фейерверком! Для охраны «очага культуры» формировалась усиленная команда. У центрального входа перед бюстом Пушкина стояла Марья Макаровна со своей дочерью Тамарой и зятем Цуркановым, внутри – наряд милиции с воинскими подразделениями. Безбилетная молодежь тоже была не промах: формировались три группы, и с разных сторон по свисту (свистел Толя Лучко, сильнее его свиста в городе не было, позавидовал бы и Соловей-Разбойник) начинался штурм забора. Вмиг штурмовавшие сливались с общей толпой. Тех, кого удавалось найти, выводили из парка.

Позже настали времена, когда с появлением телевизоров и дискотек входы в кинотеатр поросли травой, а площадки для танцев разобрали. Последние конвульсии парковой культуры – проведение мероприятий под названием «День цеха». Охранный кнут сменился пряником в виде трех рублей от профсоюза, а от администрации – по отгулу. Но реанимировать «усопшего» было уже невозможно.

 

Март 2009 г.

 

У Иванов, не помнящих родства, родины быть не может

 Человечество всегда задавалось вопросом: «Что есть истина, любовь и Родина?»

Наверное, нельзя считать Родиной место рождения (а если человек родился на корабле, в авиалайнере? Бывает ведь и такое). Родина – это та среда, где человек формируется как личность. И куда бы нас ни забросила судьба. Родиной становится память о среде твоего обитания, картинки из детства. Это и есть то святое, за которое человек может и жизнь свою отдать.

«Мой дом – моя крепость», – так говорят англичане. И во всем цивилизованном мире дом-крепость охраняется законом о частной собственности. А что у нас? С немого согласия чиновников и мужей от науки. Родина превращается в уродину: самовольно сносятся тысячи частных домов без согласия на то собственников, уничтожается историческая часть города, меняются русла рек, затапливаются плодородные земли и плавни, разрываются скифские курганы, вывозятся реликвии предков. При советской власти был установлен срок существования кладбищ – 25 лет Родственники, приехавшие издалека на День поминовения, могут на месте могилок увидеть ночной бар со стриптизом.

Можем ли мы представить Лондон, Рим, Париж без архитектурных и исторических памятников? Мы же сами своими руками рушим основу основ – свою историю, а понятие Родина тесно перекликается с понятием «историческое наследие». Предложи сейчас школьникам написать сочинение на тему: «Дом моего деда», и мы увидим Иванов, не помнящих родства. При нашем наследственном «Ивановом вандализме» всегда более-менее обособленно стояли прибалты. Этот малочисленный народ изо всех сил сохранял свою самобытность. Чувствуя в интернационализме россиян угрозу уничтожения своего языка, культуры, исторического наследия, прибалты первыми провозгласили независимость под общий свист и топот в Верховном Совете.

В начале XX века произошла массовая эмиграция украинцев. То же самое мы наблюдаем в начале XXI века. Молодые люди не видят в Украине никаких для себя перспектив. Находясь на самых богатых и обширных черноземах в мире, жители Украины вынуждены жить на пособия по безработице. Проживающие в многоэтажках, подтвердят украинскую пословицу: «Гуртове – чортове». Каждый из них, выходя на улицу по лестничному маршу, видит разрисованные, грязные стены, выбитые стекла и разбитую дверь, а во дворе – бомжей, роющихся в мусорных баках. При виде всего этого, нет-нет, да и появится желание закричать на всю мощь: «Люди! Что же с вами творится?! Ведь это же ваша Родина!». Тарас Шевченко, наверное, сейчас бы написал: «Сестри, сестри, горе вам... У іноземних барах волосся побіліє, і в наймах, сестри, помрете...»

 

Андрей Макаров

 

Целые поколения никопольчан выросли в домах, которые построены на бывших кладбищах. «Где живешь?» – «В микрорайоне «Живые и мертвые» – так нередко говорят никопольчане при встрече. А наши соцгорода-близнецы с типовыми памятниками: танками, самолетами, пушками, домами культуры и горисполкомовскими голубыми елями?

Я свою Родину вспоминаю с кружащими в небе осенью и весной журавлями и аистами, скифскими курганами и ковылем у подножья, днепровскими плавнями, белыми лилиями и желтыми кувшинками, первым свиданием под арочным входом в парк им. Пушкина. Но, к моему величайшему сожалению, эта историческая Родина осталась только в памяти старожилов Никополя.

 

 

Петр Никитич Набоков (справа)

 

Есть еще Родина, уместившаяся в старых альбомах. Откроешь страницу – и так на тебя пахнет чужое время. Манера снимать, атрибутика, одежда, интерьер и панорамы – все другое. Я не встречал, чтобы портреты помещали в листочки, как помещен портрет мужа моей тети – Андрея Макарова. Он был одним из первых дореволюционных российских летчиков. Но в смутные годы революции перебрался с отцом и братом по приглашению помещика Нечаева в Никополь и занялся изготовлением изразцовых печей. Никопольчане могли лицезреть эти красивые печи в старом здании музея. А мой дядя Петр Набоков  (снимок № 2, справа в мундире и с кокардой у декоративной колонны с цветами) прислал это фото жене Наде, он погиб в первой мировой войне. Набоковы оформляли церкви в округе. Любовь к искусству и охота сблизили два семейства, а потом они и породнились. Так появился мой род.

 

На городской площади

 

На третьем снимке – Никополь 1957 года. Старый город. Я стою с друзьями у фонтана, за нами скульптура пионеров с рыбой, там – вдали гостиница, парикмахерская, торговый павильон, трибуна для праздников. Сейчас на этом месте скверик, справа медицинское училище, а в глубине памятник Ленину. Второй слева – я, рядом мои друзья: Юрий Эсаулов, Юрий Карлов (3-й слева) и Юрий Федоров. Жаль, что в тот момент не оказалось Володи Емца и наших девчонок. Мы вместе плавали на яхтах, играли в футбол, ходили на танцы. Да, время летит. Его след остается лишь на страницах альбомов


Март 2001 г.


«Голос Америки» о бунте в Никополе, дяде Сереже,
твисте и романсе «Очи черные»

Издавна человечество, засевая жизненную ниву какими-либо семенами, надеялось на добрые всходы. Но не всегда получалось то, о чем мечталось, так что судить можно только по плодам. Идейные вихри долго носили по Европе призрачное семя коммунизма, пока его не занесло на питательную почву России. И за какие грехи ниспосылаются на наши земли всякие напасти? Вроде с такими природными богатствами здесь должно быть только благоденствие. Ан нет! Для простого человека как не было просвета в конце тоннеля, так нет его и по сей день. Наши предки страдали от холеры, тифа, сибирской язвы, татарской неволи, крепостного права. Они пережили Гражданскую войну, раскулачивание, НЭП, Голодомор, Великую Отечественную войну, разруху и восстановление народного хозяйства, от себя отрывали, но посылали гуманитарную помощь отстающим странам, воевали и погибали, выполняя интернациональный долг в чужих странах.

И наше независимое государство не обходит пошесть: СПИД, наркомания, алкоголизм, бомжевание, круглогодичные досрочные выборы. В общем-то, по утверждению наших «слуг народа», идет «полная перезагрузка». Да когда же она кончится! А причина, на мой взгляд, в том, что ростки посева новой истории всходят на уничтожении вековых устоев и традиций, разрушения социальных отношений, национальных культур. Принявшись за построение нового мира, свободного от сорняков западных стран, советская власть воздвигла «железный занавес». Это сейчас в независимой Украине мы каждый свой чих сверяем с Европой да США – а плетемся в хвосте за Зимбабве. А тогда женщины сняли венчальные кольца, поменяли шляпки на косынки, галстуки легли в пронафталиненные сундуки, молодой пролетариат в рубашках-косоворотках пошел учиться уму-разуму на вечерние рабочие факультеты, где из всех делали безбожников, расплодилась матерщина. Картина Бориса Иогансона «Рабфак идет», по существу, рекламировала фасоны эпохи – упрощенная, демонстративно скромная, одежда – юбка, прикрывающая колени, туфли на низком каблуке, короткая, не требующая большого ухода стрижка. В руках у парня книга. Троица спешит в будущее, в коммунизм, где все будут равны и сыты. Учеба поощрялась. Но какая? Профессиональная, необходимая для рабочего класса. Рабфак – это рабочие факультеты, где молодым людям одновременно со знанием токарных и сверлильных станков преподавали принципы культуры скромного советского человека. А вот индивидуальность, врожденный, наследственный интеллект не поощрялись, это считалось пережитком капитализма, враждебного дворянства. Таких людей презрительно называли буржуйскими мордами. Для молодых людей специально составлялись списки художественной литературы, которую можно читать.

 

Рабфак IV курс, 1937 г.

 

А вот такие как Михаил Зощенко и Остап Вишня считались буржуазными. Чудесные песни Петра Лещенко, Александра Вертинского, Леонида Утесова с его джазом тоже запрещались. Танго называлось медленным танцем, фокстрот – быстрым танцем. Списки пластинок с песнями и музыкой стали утверждать горкомы комсомола. И вообще, комсомол отвечал за танцплощадки. Танцплощадку в никопольском парке им. Пушкина обслуживал, то есть включал через громкоговоритель музыку, дядя Сережа. Он старался строго соблюдать предписание. Но однажды по очень настойчивой просьбе ребят поставил им пластинку «Очи черные». Радости не было конца! Но на следующий день дядя Сережа был уволен. К счастью, дети влиятельных столоначальников уговорили не наказывать дядю Сережу, поскольку, дескать, они сами включили буржуазную пластинку, когда он «отлучился на минутку». Невозможно запретами остановить моду: она как эпидемия распространяется даже через «железный занавес» и бетонные стены. Так проникли к нам такие «опасные», «разлагающие» танцы, как шейк, рок-н-ролл, твист, чарльстон...

Сейчас их танцуют на специальных конкурсах, публика с восторгом аплодирует танцорам, и им раздают призы. Забыли, что в 60-70-х годах в Советском Союзе смелые пацаны выделывали кренделя покруче. Хочу рассказать об одном вечере, который проходил в 70-х годах в Городском доме культуры. Уютным центром тогда был сквер в старом городе. Его называли площадью Освобождения. В этом сквере стоял фонтан, украшенный скульптурой мальчика с большой рыбой. По периметру от него располагались: одноэтажное здание ГДК (бывший склад купца Игната Ерлашова), металлургический техникум с общежитием (ныне медицинское училище), красивые административные и жилые здания, памятник Ленину. При горбачевской перестройке сквер пришел в запустение. Мальчика разнесли на куски бетона, деревья стали засыхать, газоны и дорожки покрылись бурьяном и мусором. Спасибо нынешней власти – сквер снова стал приятным местом отдыха. А тогда, в 70-х, мне было лет 35. Я работал бригадиром механических мастерских в Центральной заводской лаборатории (ЦЗЛ) мощного и весьма престижного Южнотрубного завода. Конечно, я уже тогда на танцы не ходил, но история, которая произошла в ГДК, бурно обсуждалась горожанами. И вот что я запомнил.

... Душный зал, потные разгоряченные лица, два дежурных милиционера. И вдруг в центре зала появляются два парня и начинают выделывать ногами какие-то чудеса – даже стены вошли в резонанс. Стражи порядка потребовали немедленно прекратить «безобразие», не нарушать эстетические нормы социализма. Но публика приветствовала показательное выступление, и исполнители входили еще в больший азарт. Милиционеры взяли нарушителей под «белы руки». Но не тут-то было! Массы встали на защиту своих кумиров, мол, вся Европа давно уже твистует.

 

Гостиница Милкова, позже здание милиции по ул. Запорожской, 8

 

Завязалась потасовка. Стражам порядка пришлось вызывать подкрепление. Нарушителей советской морали задержали. Но студенты техникума и парни, которые в то время находились на улице поблизости, ринулись на подмогу арестованным. Здание милиции (в то время находилось за памятником Ленину в старом городе, где сейчас находится ее 6-й отдел) было атаковано молодежью. Тут уже получалось не хулиганство, а бунт против власти. Стали разбирать бордюры сквера, бросать кирпичи в окна милицейского здания.

Для разгона бесчинствующих прибыла пожарная команда, но бунтующие порезали шланги. Ситуация стала критической, и тогда власти высшего уровня приняли решение: подключить для усмирения воинскую часть. Раздались автоматные залпы над головами штурмующих, а потом на поражение по нижним конечностям. Были обращения в больницы, оказывалась помощь, но все было засекречено. Один из раненых – Александр Бредихин. Пуля попала ему в бедро. Он работал на Южнотрубном заводе. Залпы охладили злость толпы, и она отступила. Но отдельные группы до самого утра бродили по городу с песнями и выкриками. А днем дворники и уборщики магазинов смывали со стен и витрин непристойные слова, и радио-станция «Голос Америки» передавала всему миру о том, что в стране Советов запрет на танец твист в небольшом провинциальном городке Никополе спровоцировал протест молодежи, превратившийся в политическое противостояние. Для танцоров эта история закончилась плачевно: их осудили за хулиганство на различные сроки. Суд проходил в другом городе. За неудовлетворительную работу с молодежью была снята с работы заместитель секретаря горкома Компартии, отвечавшая за идеологию, Майя Фошина (позже она работала директором седьмой школы). Коснулся карающий меч и других официальных лиц.

А через 20 лет 75-летняя «селекция» человека нового типа вообще завершилась. Генетику признали-таки наукой, стали восстанавливать кресты на поруганных храмах, присматриваться к мировой культуре и цивилизации. Оставшиеся в живых заслуженные идеологи смотрят по телевидению стриптизы и убеждают себя, что это обыкновенное веяние времени, это часть демократии. Наверняка они хотят забыть главный лозунг своей молодости: «Не пущать»! Но тревожиться все еще есть о чем. Сейчас, на мой взгляд, опасен «вывих» в другую сторону. Власть и молодое поколение путают демократию с вседозволенностью. Неужели опять понадобится 75 лет, чтобы избавиться от новых заблуждений? «Железный занавес» рухнул, но молодое поколение перенимает от Европы и США почему-то в первую очередь не самое лучшее.

Вместо оттопыренных карманов с бутылками водки молодежь сейчас важно гуляет с барсетками, в которых лежат неправедно добытые доллары да ключи от машин, приобретенных на родительские деньги. Красивые юные мамаши, гуляя с детскими колясками, на ходу пьют пиво из горлышка и курят сигареты. На уличных праздниках происходят массовые попойки, и дворники молча убирают тонны мусора после таких праздников. Слышал, что все более опасными становятся развлечения по Интернету: порнографические фото, видео, игры. Безнравственная молодежь жестоко хулиганит на ночных улицах, старики уже даже не мечтают, что кто-то будет уступать им место в автобусе.

Р.S. А первое политическое противостояние консервативной власти с местным населением вошло в историю города, как и Троицкое восстание 1919 г, когда жители Никополя и окрестных сел выступили в защиту своей частной собственности.

Сентябрь 2009 г.

 

Скромный юбилей

Десять лет прошло с того времени, как на нашей планете появилось еще одно уникальное государство со славной историей и самобытной культурой – Украина. Кто-то из наших президентов прибавил к этому гордому названию слово «незалежна», и пошло оно гулять по всем городам – от Киева до самых до окраин. Смешно было бы сказать, что Россия празднует 500-летие независимости от татаро-монгольского ига! От кого же Украина «независима»?

Итак, Украина празднует свое 10-летие. Естественно, что еще не все члены общества душой и разумом осознали величие этого события. В десятилетний срок развязать узел исторических, этнографических, политических и социальных проблем не так-то просто.

Семья, в которой появился новорожденный, меняет жизненный уклад, а годовщина младенца семейный праздник. Нашему государству исполнилось 10 лет. Да, Украина еще «подросток», но наш – родной, выстраданный. Это наша Родина. Ведь Отечество не тот край, где человек родился, а тот, где он становится сопричастным жизни страны.

Ну а как же встречает славную дату город Никополь, начавший свою историю от Никитиного поля? Славным и трудолюбивым был казак Никита – один из его основателей. Большой урожай приносило его хлебное поле, и амбары ломились от зерна. Существует даже гипотеза, что название Никополь произошло от словосочетания «Никитине поле». Да, история у нашего города славная, а вот день сегодняшний не очень-то радует. В нем, как в капле воды, сфокусированы реалии сегодняшнего дня. Разочарований больше, чем достижений. Самый богатый в Европе по природным ресурсам край нищенствует. Черноземы Украины могут прокормить 1 млрд. человек (население 22 таких стран, как нынешняя Украина). Но отсутствие справедливого закона о земле и наша инертность и равнодушие не позволяют прокормить самих себя. Большая часть жителей города и страны не удовлетворена своим социальным положением, потому-то и создаются независимые профсоюзы, СМИ, различные гражданские объединения, которые противостоят административному паразитированию на народных богатствах.

Повышение жизненного уровня в лишенном патриотического сознания обществе невозможно. Сейчас у нас действует более 100 партий, 3 православные церкви, множество иных общественных объединений. Спасение возможно в соборности, в консолидации общества. Но о каком патриотизме или интересах громады может идти речь, если под общее улюлюканье городские депутаты выносят «бензиновый» и «отопительный» одобрямс? Для себя кое-кто из них устанавливает автономное отопление. А как же остальные никопольчане? По-прежнему будут класть в постель бутылки с кипятком. Пенсионеры будут платить из мизерной пенсии за проезд в городском транспорте, трудоспособные - «иметь право» на безработицу. Детей подхватит улица. Бомжам останутся прежние льготы – бесплатные мусорные баки. И только криминальному миру будет гореть «зеленый свет». Для того чтобы мы встретили следующий юбилей нашей Родины со сбывшимися чаяниями и надеждами, необходимо избрать в органы самоуправления истинных патриотов. 10-летняя эйфория обретения «незалежності» должна закончиться. Надо засучить рукава и отстраивать свой город, свою страну.

Август 2001 г.

 

Сын за отца

Я хочу начать свой рассказ с такой истории. В редакцию одной из московских газет пришла пожилая женщина. Седовласая, с заплаканными глазами, она стояла перед корреспондентом и трясущимися руками протягивала ему на ладони маленькую фотографию. «Это все, что осталось от моего сына, – как бы извиняясь, прошептала старушка. – Он погиб на фронте... Переснимите, пожалуйста, это фото! Я вас очень прошу». Завернув малюсенькое фото в листок бумаги, корреспондент положил материнскую святыню в портмоне. А вечером того же дня в автобусе у журналиста вытащили портмоне из кармана пиджака воры-карманники. Не откладывая в долгий ящик и не пытаясь оправдываться, сотрудник редакции на следующий же день пошел к старушке и извинился за то, что случилось. Хотя, по существу, он ни в чем не был виноват.

Мне пришлось в аналогичной ситуации оказаться в роли потерпевшего. Точно также я доверил сотруднику редакции одной из никопольских газет самую дорогую реликвию, напоминавшую об отце, – рукопись с его стихами. Это произошло на брифинге, состоявшемся в июле 1997 г. в городском отделе управления Службы безопасности Украины. В присутствии представителей городских СМИ начальник городского отдела УСБУ в Днепропетровской области вручил мне документ о реабилитации моего отца – Дмитрия Марковича Продана, арестованного в 1944 г. и осужденного военным трибуналом «за измену Родине и антисоветскую деятельность» к 10 годам лагерей с конфискацией имущества. Кроме того, мне были возвращены написанные отцом стихи, которые были приобщены к делу.

Закликаю синів України –
Запалайте вогнем Кобзаря,
Щоб сади зацвіли на руїнах,
Як цвіте над степами зоря.

Д. Продан

Это стихи из тетрадки, зарытой в землю отцом недалеко от нашего дома накануне захвата Никополя гитлеровцами. Наша семья не успела эвакуироваться. Отец, мать, я и мой брат пережили все тяготы фашистской оккупации. Однако после войны органы НКВД подозрительно относились ко всем, кто перенес оккупацию. Нынешнее поколение не знает какими были эти времена, когда десятки тысяч людей подвергались арестам, судам военного трибунала и эшелонами отправлялись в лагеря. Никого не интересовало: по доносу человек был оклеветан или он просто не так улыбнулся, или вечером на кухне рассказал «антисоветский» анекдот.

 

Дмитрий Маркович Продан и его жена Нина

 

Стихи отца неоднократно публиковались в никопольской газете «Промінь» под псевдонимом Д. Дніпровий. Это были времена, когда за воспевание Советского Союза тебя считали патриотом, а за воспевание Украины – националистом. И вот – неправедный суд. Отец не сломался. Он отбыл срок «от звонка до звонка». Трудился честно на благо Родины, в лагере был передовиком производства. Когда он приехал домой, наша мать всплеснула руками: «Митенька, от тебя остались кожа да кости!». Но не так-то просто сломить потомков славных казаков. Суровее стало лицо отца, медленнее походка, тише звучал голос. Где-то в глубине глаз затаилась грусть, но взгляд по-прежнему был твердый и искренний. Именно отец передал нам с братом любовь к Отечеству, уважение к святыням родной земли и нашему многострадальному народу. Нелегко смириться с тем, что вся улица считает тебя сыном врага народа, а некоторые родственники отворачиваются. А на всеобщем комсомольском собрании звучат, как пощечина, слова: «В комсомол не принимать. Его отец...». Опять же ирония судьбы: по окончании отбытия срока в лагере отец был направлен по комсомольской путевке на освоение целинных земель. За свой труд неоднократно удостаивался почетных грамот – и «сталинских», и «хрущевских». А теперь стихи, из-за которых отец пострадал, у меня отобраны. Да, мне их вернули в официальной обстановке, но... А взял тетрадку, уцелевшую и хранившуюся полвекав архивах КГБ, редактор одной из местных газет, также бывший на брифинге. Он объяснил, что хочет опубликовать стихи отца в своей газете, так как Дмитрий Маркович был агрономом, душой и сердцем связанный с землей. Четыре года прошло с тех пор - и рукописи я так и не увидел. На мои настойчивые звонки с просьбой вернуть архивный документ господин редактор отвечал отговорками: «Ось десь тут! Усе завалено паперами. Пробачте, пробачте. Нема часу, заїдає текучка... Дам доручення секретарці. Не турбуйтесь...» Через год ко мне домой пришел сотрудник редакции и принес... листок с перепечатанными стихотворениями отца. И все.

Август 2001 г.

 

Думы мои, думы

Некогда возникла идея сооружения в Никополе памятника Тарасу Григорьевичу Шевченко. Была создана комиссия, проведено несколько заседаний, на конкурсной основе отобран предполагаемый проект памятника поэту. Началась полемика: посещал ли Шевченко Никополь? Где выбрать место для установки? А тут еще и финансирование: громада жертвует крохи. И самое печальное – то, что некоторые думают: памятник будет вторым идолом. Ни отдельный человек, ни общество, а тем более – отдельное государство, не может быть полноценным, если в его основе отсутствуют такие качества, как патриотизм, свобода, совесть и стыд. Да, именно стыд. К большому сожалению, мы это качество предали забвению. И все то, что происходит вокруг нас, и свое бездействие считаем нормальным явлением.

Каждый народ имеет своих светочей, пророков, которые становятся для нас символом и служат нравственной точкой опоры. Убери ее – и наступает деградация всего общества. Именно Шекспир, Данте, Петрарка, Сенкевич и другие являются для своих государств нравственной и духовной опорой, а ни в коем случае не идолами. Для украинского народа «рідний Тарас» был его плотью от плоти – вся его жизнь отдана народу. Поэт, философ, художник, политик, вечный борец за волю – он, как зеркало, отражал его чаяния и надежды. И благодарные потомки почти в каждой хате рядом с иконой под вышитыми рушниками вешали портрет поэта, а его «Кобзарь» и азбука были настольными книгами. Его думы, заботы, советы и призывы актуальны и сегодня. Тарас – это совесть, пробуждающая в нас стыд. Планомерно, в нескольких поколениях, старались стереть память о нашем Светоче. Набатом звучат из прошлого его слова о нашей Верховной Раде:

Обніміться ж, брати мої,
Молю вас, благаю.

И «браты» обнимаются уже 10 лет, да так, что кости трещат друг у друга. Они создали более ста политических партий, три объединения Народного Руха, три казацких и три православных церкви, по две соцпартии и партии коммунистов. Все противостоят друг другу. Но самое удивительное то, что цель-то у них одна: забота о духовности и материальном благосостоянии народа. Совесть и стыд подменены ложью, лицемерием, подхалимством, насилием и казнокрадством. В XIX веке Шевченко с болью в сердце обращался к сестрам:

А сестри! Сестри! Горе вам,
Мої голубки молодії,
Для кого в світі живете?
Ви в наймах виросли чужії,
У наймах коси побіліють,
У наймах, сестри, й умрете!

А в XXI веке не только сестры, но и жены, отцы и дети миллионами уезжают с благодатной богатой земли. Даже наши правительственные мужи договариваются за рубежом о рабочих местах для украинских «найманцев». Десять лет идет закупка хлеба. Даже черноземная Сумщина закупила сегодня зерно у песчаной Прибалтики! Давайте подумаем, кто закупает! Бывшая житница, кормившая хлебом всю Европу и державшая скот для навоза! Все это – следствие беспомощности и бесстыдства нашего руководства, его безразличия к нуждам народа. Забыв заветы поэта, мы превратились в попрошаек. Шевченко просил нас в своем «Заповіті»:

Поховайте та вставайте,
Кайдани порвіте...

Что ему может ответить сегодняшнее поколение? Разве что:

Любий наш Тарасе!
Поховать ми поховали,
Та з колін не встали.
Нікому з нас зняти
Кайдани прокляті.

Вот почему и приходят печальные думы. Разве так важно, был ли в нашем городе поэт или нет? Важно другое: возродить в своих сердцах память о нем, а свои души очистить от всякой скверны, и принять все чистое, высоконравственное, духовное. Поэт обращается к творцу, наградившему людей этими качествами:

Не дай спати ходячому,
Серцем замирати
І гнилою колодою
По світу валятись.
А дай жити, серцем жити
І людей любити

К намеченным комиссией мероприятиям по возрождению памяти о поэте, следовало бы добавить «Кобзарь». Да-да! Эта книга могла бы вручаться за культурно-просветительскую деятельность, за успехи в изобразительном творчестве, литературе и учебе с соответствующим текстом и печатью органа городского самоуправления.

Такая книга станет не только наградой, но и семейной реликвией. Для этого необходимо создать соответствующий фонд и приобрести часть тиража, который может находиться в отделе культуры горсовета. Пресса, телевидение, радио к юбилейным датам поэта должны готовить праздничные программы передач. В учебных заведениях, музеях, библиотеках, литературных объединениях нужно проводить конкурсы на лучшего чтеца произведений нашего Кобзаря.

Только осознав значимость творчества поэта, каждый будет считать честью быть сопричастным к созданию памятника Тарасу Шевченко.

 

Ноябрь 2003 г.

 

Не растерять бы историческое наследие

Известно: чтобы изуродовать человека, не обязательно рубить ему руку или ногу – достаточно обезобразить лицо. Так и город, лишенный заботящихся об его неповторимом облике людей, в конце концов становится безликой «штамповкой». Ведь города, как и людей, ценят и любят именно за их индивидуальность, и благодарные горожане никогда не позволят их обезобразить или уничтожить. А ведь именно это случилось со старой исторической частью Никополя!

Я – один из старожилов, хорошо знающий каждый живописный уголок города. Когда-то заслуженный архитектор из Петербурга восторгался уникальным «купеческим» ансамблем зданий старой части города. Но вот когда бывший мэр Митченко и бывший архитектор Ковтун задумали разрушить здание телеграфа, то немногочисленная группа энтузиастов – И.Зайцев, В.Хоменко и другие – ничего не смогла противопоставить тупой силе бульдозера-разрушителя. И всему этому разрушению очень даже поспособствовала позиция «моя хата с краю». Потому-то в результате произвола «пришлых» градоначальников и угодливых архитекторов и произошло уничтожение исторического лица города, и он стал еще одним в серой безликой массы «типовых».

Дело, конечно же, еще и в том, что для «варягов» Никополь был и остается чужим городом, и они разрушают «старый мир» и строят другой – удобный для себя.

Взять хотя бы основную достопримечательность Никополя – памятники истории. В далеком 1944 году, 8 февраля, я, будучи совсем мальчишкой, встретил первого освободителя города. Он был в ватнике и стеганых штанах, без погон, в шапке-ушанке с красной звездочкой и с автоматом наперевес. Вот этому воину и должен стоять памятник на никопольской набережной! Но, как ни печально, Никополю, как и тысячам других городов, дали «штампованные» памятники – пушку, танк, реактивный самолет без всякой «привязки» ко времени и месту событий. Вот если бы, как раньше, стоял в городе самолет ПО-2 - это был бы достойный памятник моему погибшему брату-летчику, никопольчанину Виктору Набокову, окончившему городской аэроклуб, и другим никопольским пилотам, воевавшим в годы Великой Отечественной. Однако вернусь к вопросу реставрации старой части города. Вместо реставрации здесь началось планомерное уничтожение нашей истории.
А поскольку люди должны знать своих «героев», то я назову их. Это архитекторы Сотников, Ковтун и их последователи. Так, в Одессе есть Потемкинская лестница, а в Никополе – «ковтуновская» (в районе ДК завода имени Ленина), служащая «тренажером» для коз и стоком для грязи после дождя. Разрушенный парк им. Пушкина превратился в «собачью кухню» – там на дорожках лежат выброшенные кем-то громадные мослы, которые обгладывают бродячие Шарики и Жучки. А чудо-ворота, калитка и изгородь здания бывшего педучилища – ажурной ковки, запечатленной еще в дореволюционной «Ниве» как высокохудожественное произведение, – разрезаны автогеном по прихоти чиновника Котляра.

Теперь их фрагменты украшают чью-то усадьбу в пгт. Красногригорьевка, а на месте ворот стоит покосившаяся кирпичная стена.

 

Марк Продан «Перекресток Екатеринославской и Херсонской»

 

А сколько уничтожено в городе арочных ворот, изразцовых печей – не счесть! Бывший заместитель председателя горисполкома Мордынский «обезглавил» здание почты и украсил куполом сауну. Идеологический работник Пивденнотрубного завода Самошкин к 200-летию города снес арочные ансамбли у входов в парк ПТЗ и во 2-ю горбольницу, а взамен установил безвкусные бетонные «кубы» у входа в парк и обнес больницу сеткой «рабица». А местные краеведы вместо работы по сохранению неповторимой архитектуры города занялись «досководружением». Ну не смешно ли (или грустно?) будет, например, читать: «На этом месте стояло здание, в котором музицировал С. Прокофьев»?!

 

Вход в парк Пушкина 50-е годы

 

Так до каких же пор нашгород будет подвергаться подобным «перестройкам»? Давайте-ка лучше, уважаемые сограждане, поборемся за водружение памятных досок с такими надписями: «На этом месте горожане – хозяева города – не позволили чиновникам и угодливому архитектору соорудить «автозаправку». Я не случайно упомянул об этом: ведь «временные» руководители города, не имея за душой ничего святого, руководствуются известным принципом Попандопало – «Хапай момент!» И под предлогом достижения сиюминутной выгоды уничтожают последние островки исторической памяти в городе. До основания разрушен Дом отдыха, а последние здания старых построек уродуются многочисленными входами в разного рода магазины и конторы в стиле «евро». В жилых домах открываются ночные клубы, закусочные, рюмочные. Словом – «Хапай момент!» Почему, например, у прибалтов бережно сохраняются не только старые здания, но даже древние вывески? Почему в Польше, Румынии, Болгарии даже новые дома строят из кирпича и покрывают черепицей, а наши города замуровывают в бетон, кирпичные дома в них покрывают экологически вредным шифером? Вот здесь взять бы нам пример с эколога Бабинина и относиться по-хозяйски к своей среде обитания, к своему дому!

Перефразируя известное изречение, скажу: «Спасение города зависит от всех нас». Если наши избранники-депутаты не выполняют наших наказов, принимают решения во вред людям – нужно гнать их в шею (как президент советовал)! Нужно требовать от депутатского корпуса полноценной работы – возрождения производства, создания новых рабочих мест, сокращения управленческого аппарата.

 

Марк Продан «Площадь Богдана Хмельницкого»

 

А все коррупционеры и казнокрады, по словам известного киногероя, должны сидеть в тюрьме. И еще: нужно немедленно прекратить бюрократический беспредел коммунальщиков по отношению к горожанам, ликвидировать многочасовые очереди к «столоначальникам» из горэнерго, теплосети, горводоканала и т. д. Пенсионеров и ветеранов должны возить бесплатно все городские автобусы, а не шесть льготных. И хватит терпеть ненормальное положение, когда расфуфыренные девицы из «белого» и иных домов получают приличную зарплату лишь за то, что за день отнесут из одного кабинета в другой две-три бумажки! О том, что дети никопольчан в основном «охвачены» улицей, а не клубами по интересам (на помещение которых, к тому же, посягают торгаши), и говорить не хочется А ведь для них можно создать «детскую» Никитинскую Сечь, открыть школу художественных промыслов.

20 лет назад в городе была создана художественная мастерская, и горожане надеялись на то, что мастера кисти и карандаша повысят эстетический и культурный уровень города. Но взамен получили лишь внутрицеховые склоки, амбиции. Приятное исключение – лишь Виктор Прус, организовавший школу искусств «Под абрикосами». При городском отделе архитектуры также нужно создать художественный совет и наделить его определенными полномочиями (так, без санкции совета не должны проводиться всякого рода перестройки зданий). Наш город – центр пяти Запорожских Сечей. Несколько лет назад, на 500-летний юбилей запорожского казачества, к нам приезжали гости со всей Украины – и наткнулись на закрытые двери краеведческого музея. Его дирекция совместно с отделом культуры настоятельно «не рекомендовала» сотрудникам принимать участие в праздновании. Зачем я об этом вспомнил? Лишь для того, чтобы еще раз подчеркнуть: позиция молчаливого бездейтвия пагубна для Никополя. И еще – для того, чтобы выразить убеждение в том, что возглавлять службы исполкома, связанные с историей города, его экологией, архитектурой и т д., должны люди для которых Никополь – родной город. Только в том случае не придется нам больше краснеть перед гостями из дальнего и ближнего зарубежья.

 

Сентябрь 2009 г.

 

Дмитрий Продан

 

Змеиный остров

 Памяти моего отца посвящается

Время лечит, время стирает память о делах ушедших поколений, но, к счастью, остаются рукописи, которые доносят грядущим поколениям историю седой старины. Из них мы и узнаем о людях, которые оставили нам рукотворные памятники. Никопольщина – наша малая родина с ее курганами, скифскими вазами и пекторалью, глядя на которую, восхищается весь мир. Это край пяти Запорожских Сечей. Еще живы те, которые могут поведать нам о красотах Днепра с его притоками, плавнями и плодородными черноземами. Возле приднепровского села Городище, за копрами бывших марганцевых шахт бельгийских концессий, отрезанный от Днепра притоками Речищем и Ревуном, возвышался он бесплодный, серый, дикий, неосвоенный – Змеиный остров. Ежегодно он покрывался горькой полынью, тонконогом, прихорашивался белым кружевом цветов колючего терна. Перезимовав в глубоких ярах и морщинистых кручах, с приходом весны погреться на солнце сползались серые степные змеи – отчего остров окрестили Змеиным. Шипящие клубки змей вызывали ужас у окрестных крестьян, и только городищенские ребята-смельчаки, вооружившись палками, убивали их десятками и развешивали на придорожных кустах терна, называя кусты со змеями «ялынками». Богомольные старухи в поисках лечебных трав, пушистого ковыля, натыкаясь случайно на эти «ялынки», бежали без оглядки, гонимые страхом, крестясь на бегу, бормоча заклинания, а охотники на змей смеялись над ними. Озорство присуще во все времена, а проблема отцов и детей вечна.

Десятки столетних диких груш у подножия острова, словно часовые, охраняли его неприветливый простор и давали приют коршунам и воронью. В жарких объятиях восточных суховеев быстро сгорали травы на его неподнятой целине. Со скоростью молнии шныряли изумрудные ящерицы в поисках пищи. Зловещую тишину изредка, в мае, звонким криком нарушали бездомные кукушки, отсчитывая его века, а кочевник – черный ворон, терзая падаль, звал на пир свою подругу, еще больше подчеркивая неприветливость и загадочность Змеиного острова, возвышающегося на 123 метра над уровнем моря. С его высоты далеко-далеко были видны села, плавни и Днепр, описанный с такой любовью Гоголем. Остров – памятник седой старины – хранил останки Запорожской Сечи: вал, выветренный и размытый дождями, который защищал запорожцев от набегов татарской орды, да старый полуразрушенный подземный ход в самой высокой круче, где гнездились в норах сизоворонки и золотистые щурки, о нем создавались легенды, седые были-небылицы, передающиеся от дедов к внукам. С убеждением говорили, что на острове зарыты богатые запорожские клады царьградского золота. Отсюда кошевой атаман Сирко с запорожской вольницей на своих чайках совершал набеги на турков, чтобы освободить из плена своих братьев и сестер.

Уверяли, что Тарас Бульба потерял здесь свою неразлучную подругу люльку, даже клялись, крестились, что именно на этом острове запорожцы писали свое знаменитое письмо турецкому султану. Старухи пугали долго не спящих внуков ведьмами, басурманами, якобы живущими в подземелье на Змеином острове, а в воробьиные ночи от раската грома и молний убегали на печи, боясь напридуманных страшилок.

Было время столыпинских реформ. Крестьяне трудились на своих земельных наделах и служили в помещичьих экономиях Шишкина, Бродского, Нечаева. Таким этот остров и жителей Городища знал в те годы приехавший из Крыма земский агроном-садовод Петр Иванович Кравченко. Природная любовь к садоводству, многолетний опыт по выращиванию орошаемых садов, сходных по рельефу, почвам, климату с Крымом, и приковали его внимание к острову. Крестьяне и шахтеры видели его статную фигуру с яблоневой палкой и лопатой шагающим по острову весной, летом и осенью. «Агроном ищет запорожский клад, – подшучивали они. – Станет богатым, как турецкий султан». Обходя вдоль и поперек двухсотгектарную площадь острова, не клад искал наблюдательный неугомонный человек.

 

Монахи Святогорского монастыря

 

Сначала он изучил почву вековой целины острова: снимал дернину, копал ямы, определял толщину чернозема. Растущие у подножия острова дикие груши, берест, заливавшиеся в половодье днепровской водой и тридцатисантиметровый слой чернозема, убеждали его, что здесь, как и в Крыму, можно на террасах вырастить сад. Для этого он и изучал флору острова, направления господствующих ветров. Усердно обследуя крутые высокие берега быстрого Речища, он определил высоту подъема воды из реки на остров. Это было началом воплощения идеи агронома превратить Змеиный остров в цветущий сад. Бессонными ночами на бумагу лег разбитый на квадраты план посадки сада, подобраны сорта плодоносных деревьев, разработана система орошения. Кравченко осознавал, что ему будет очень трудно воплотить свою идею. Он знал какие мытарства переносил его учитель Мичурин, отдающий всего себя цветущим садам в Козловске. И не ошибся: его проект в земской управе был осмеян и признан утопией. Но ни костность чиновников, ни нежелание поддержать прогрессивную идею не охладили пылкое сердце Петра Ивановича и веру в воплощение новых идей в садоводстве. В нем кипели творческие силы: с оккулировочным ножом в руке и секатором в кармане он начал помогать крестьянам, живущим вблизи острова, разбивать сады в их подворьях. Прошло время, труд не пропал даром, зашумели сады. Не угасла Божья искра его таланта и воплотилась в райских деревьях «золотого пармена», «белого налива», «боровинки», «ранета Симиренко», «лесной красавицы», «любимицы Кпаппе». Увидев и оценив по достоинству талант агронома-садовода, помещик Нечаев неоднократно приглашал Петра Ивановича руководить работами в саду своей экономии: он зеленым клином врезался между селами Новопавловкой и Красногригорьевкой. Агроном отказывал любезному помещику: идея сада на острове была превыше всего. Сегодня из окон электрички видна водная гладь Каховского водохранилища, на дне которого покоится поместье, сад, в котором новопавповцы собирали абрикосы, церковь, украшенная как иконами афонских писем, так и иконами высочайшего уровня русских художников – Святой Дух Нечаевского храма Бориса и Глеба представлен в образе четырех икон в Спасо-Преображенском соборе пгт. Красногригорьевка: греческие «Образ святого мученика Пантелеймона целителя», «Рождество Христово», «Распятие Иисуса Христа» и «Образ Бога Соваофа», написанная в стиле реализма. Эти иконы были спасены верующими во времена воинствующего атеизма и переданы в храм. Кроме церковной значимости, они представляют интерес для краеведов-историков и искусствоведов.

Последним настоятелем Нечаевского храма Бориса и Глеба был отец Иеремия (в миру Илья Зимненко). Его жизненный путь свидетельствует, что, по-видимому, хранил его Господь и призвал к себе в положенное время. Тяжело заболев, перед смертью матушка Дарья велела раздать из сундука весь свой скарб, оставить дочь на попечение тети, а самому батюшке уйти в монастырь. Приняв постриг под именем Иеремия, он становится игуменом Святогорского монастыря. В смутные времена гражданской войны в 1919 году ворвались в обитель махновцы, порубили всех монахов, а отца Иеремия хранил Господь: он отсутствовал в монастыре по служебным обязанностям. Вскоре он переехал жить к дочери в село Городище. Террор был в полном разгаре: чекисты вывели из Борисоглебского храма настоятеля за деревню и там его расстреляли. Службу вести было некому.

 

Отец Иеремия в приютившей его семье

 

Прихожане попросили отца Иеремия вести службу в храме. Но и ему пришлось ночью спасаться от чекистов: в нижнем белье через окно батюшке удалось бежать. Босой, по тонкому льду, проваливаясь в прорубях, он добрался в Никополь к монахине Софье. Спасаясь от смерти, батюшка перебрался в Красногригорьевку. И поселился в христианской семье, где жил в затворе. Он предсказал свою кончину и что рядом с ним будет похоронена великая мученица (имя неизвестно). Так и произошло. В 1934 году отец Иеремия, последний священник Нечаевского храма, скончался. Хоронили его тайно, вместе с великой мученицей на хуторе возле Красногригорьевки. Сейчас могила ухожена, на ней стоит крест, а отец Игорь, настоятель Красногригорьевского храма, вместе с прихожанами служит панихиды за упокой рабов Божьих. За усердные труды во славу святой церкви отец Иеремия при жизни был награжден двумя наперсными крестами.

В приходе пгт. Красногригорьевка как-то долго не приживались священники. Прихожане неоднократно обращались к Благочинному отцу Анатолию с просьбой прислать нового настоятеля. Благочинный наставлял паству, что священники такие же люди, как и мы, и иногда подвержены искушениям. С приходом отца Игоря (Сапронова), выпускника Одесской духовной семинарии, окончившего музыкальное училище, преобразились церковное подворье, внешний вид и внутреннее убранство храма. Новый батюшка посещает прихожан, знакомится с их бытом, помогает советом и делом, а после того, как жители села стали называть его «наш батюшка», принимает решение поставить иконостас, подобный тому, что недавно был освящен в Никопольском кафедральном соборе. Прихожане поддержали своего батюшку. Приглашенные из Никополя специалисты завершили богоугодное дело по всем церковным канонам. Приходя на молитву в церковь, верующие в канонических образах видят их одухотворенность и обожествленность, а потому икона и является мостиком возведения души к первообразу. 350-летнее пребывание наших земель под польско-литовским владычеством послужило проникновению в православие католических устоев. В храмах появилась реалистическая живопись. Божественный образ превращается в светский портрет. На библейские события пишутся картины. Все это вызывает любование ними вместо молитвенной потребности: они стали иллюстрацией к церковным праздникам. Каноническая икона – богословие в красках, а неканоническая искажает вероучение также как и слово: вместо того, чтобы свидетельствовать об истине, оно лжесвидетельствует.

К духовному наследию приравнивается история создания сада на Змеином острове. Летят годы за годами, как журавлиные стаи на зимовку. Вера в то, что на Змеином острове будет сад не умерла в сердце агронома. Хмуря лохматые брови, морща крутой лоб, он не забывает о своей заветной мечте. Приход Октября был концом старой России, а для агронома-садовода концом всех его мытарств и хождений по мукам. Смена политической и социальной систем государственного устройства предоставила возможность осуществлять свои идеи, творить и дерзать во всех областях науки. Вдохновило Кравченко признание новой властью опыта Мичурина. Все чаще стала приходить в голову мысль: ему одному не под силу освоить остров, необходимо организовать артель. С радостью приезжал агроном в бывшее имение помещика Нечаева, которое стало совхозом агрономической школы. Страна начала готовить кадры для совхозов и будущих колхозов. Он берет в помощь студентов учхоза. Старый помещичий сад наполнился звоном голосов и садовых пил: студенты омолаживали сад. Петр Иванович Кравченко стал для будущих агрономов учителем и наставником. Познав азы садоводства в артели, студенты стали главными помощниками своего учителя. Квалифицированная посадка саженцев яблонь, груш, а впоследствии и знаменитой ореховой аллеи дала отличные результаты. На вековых черноземах с благоприятными климатическими условиями, которые создавал Днепр со своими притоками, на Змеином острове буйно рос сад. Сам Петр Иванович учил студентов правильно формировать крону. «Молодые побеги надо резать пониже», – говорил он молодой девушке в голубой майке. Он брал в руки пилу, уверенными движениями отделял лишнюю ветку от ствола, зная, что только личным примером можно научить мастерству. Хорошо работалось в саду. От Днепра тянет прохладой, а ветер доносит запахи полевых цветов. Вытирая пот со лба, заметил знакомую фигуру: это его родная дочь – будущий агроном Ирина.

 

Третий курс Никопольской СХ профшколы в совхозе летом 1929 года.
Внизу справа Дмитрий Маркович Продан

 

Счастливы родители, дети которых идут по их стопам. Студенты тесным разноцветным кольцом маек и рубах окружают своего наставника: начинается утренник вопросов и ответов по садоводству.

Это были самые счастливые мгновения в жизни агронома Петра Ивановича Кравченко: его мечта стала явью. С каждым годом деревья подрастали, весной превращались в невест на выданье. И стояли они тысячным строем в белой фате, наполняя тонким ароматом воздух острова. Пчелы-труженицы перестали летать в плавни за нектаром, их сплошной гул напоминал сводный музыкальный оркестр. Из этого райского уголка змеи расползлись по степным оврагам и буеракам, а с образованием артели жители дали саду название «Коммуна». Змеиный остров канул в лету. Выросли и первые помощники Петра Ивановича – студенты Никопольской сельскохозяйственной профшколы. Судьба разбросала их по полям родной земли растить сады. В семейном альбоме сохранилась фотография с надписью «Третий курс Никопольской СХ профшколы, снятый в совхозе летом 1929 года». К сожалению, известно только одно имя: на снимке самый нижний в правом углу Дмитрий Маркович Продан. Сохранилось и направление его Наркомземом СССР и Главвузом на учебу в Ленинградский сельскохозяйственный институт зоологии и фитопатологии.

Старые фотографии, обтрепанные и пожелтевшие от времени документы, и самое ценное – сохранившиеся дневники дают возможность проследить удивительный жизненный путь одного из учеников Петра Ивановича Кравченко. Грустно осознавать, что вековая традиция написания писем и дневников нашими предшественниками прервана. Правда, время компьютеров и Интернета позволяет владеть такой информацией, что и писатели-фантасты не могли предвидеть: нажимаете указательным пальцем кнопки и, будьте любезны, пройдите в банк данных Интернета. Но не надо лукавить: отведав еду из тюбиков космонавтов, мы воскликнули: «Подайте натурпродукт!». С каким трепетом и волнением читаешь, переворачивая пожелтевшие листы бумаги, а не кнопки, слышишь шелест и запах времени, как много нам говорит каллиграфия и перья, цвет чернил, правки, в которых чувствуешь работу мысли. Остро все это осознаешь, когда проследишь путь последнего письма-треугольника близкого человека, не вернувшегося с передовой. Вот это и есть в наших руках натурпродукт. Живое свидетельство – дневники Дмитрия Продана позволяют написать живописное полотно, подобное саду на Змеином острове, от светлого нежного розового цветения яблонь до непроглядной темноты подземного хода.

Направление Наркомзема на учебу в Ленинград Дмитрия Продана в 1934 году ощутила жена Нина с восьмимесячным ребенком на руках, а голод 33-го года коснулся и молодой семьи: не было в груди молока. По прошествии многих лет мать отшучивалась: «Знаешь, сынок, почему ты ростом не вышел? В детстве тебя кормить было нечем, а сегодня вам все не так, подавай вам «пундыки». Уже и мамы с отцом нет, ушел из жизни и младший брат, сам стал дедом, а что такое «пундыки», не знаю и по сей день. Наверное, это что-то вкусное. А пока отец грызет гранит науки. Судя по грамотам с тисненным барельефом вождя, на отлично, а по оставленным записям мельчайшим почерком в дневниках и стихам, сомневаешься, что время отдавалось только учебе. Может, помогали белые ночи или в Ленинграде сутки длиннее? Стихи были его призванием, писал он их всю жизнь в любую свободную минуту и даже ночи напролет. Змеиному острову и саду Дмитрий Маркович посвятил поэму «Запорізька Січ».

Перед тобою голову вклоняю,
Безсмертна слава козака.
Про тебе з Тирсою співаю
Нащадкам Гонти і Сірка.
З низин у серце простяглеся
Село блакитне – Городище.
Зелених верб густе волосся
Купатись тягнеться в Річище.
Стою на острові, де килим
Живих ворушиться садів.
Тут Січ була – Сіркова сила,
Гніздо прославлених орлів.
О, мати Січ! О, батько Луг Великий!
Хіба померкне слава козаків?
Літа орел над степом диким
І згукує на січ орлів.

Д. Продан

«Просторі степи і Луг Великий» дождались своего дипломированного сына на любимые черноземы, а то, что он их любил, подтверждают названия поэм, стихов, баллад – «Книга степей», «Дыхание весны», «Каракурт» (черный паук), «Книга черноземов», «Перекоп целины», «Кровью сердца» и другие. Да! Все это написано кровью сердца. Верится, что может быть придут времена и в каком-то поколении возьмут в руки этот пожелтевший обтрепанный хлам и вдруг обнаружат, что написанные строки станут драгоценной жемчужиной, которая соединит их с забытой историей. Ведь в стихах Дмитрий Маркович рассказывает об истории края, работе в колхозах, на сортоучастках. В то время модно было перебрасывать специалистов в отстающие хозяйства для налаживания в них работы.

Вспоминается, как агроному выделили в деревне хату с конюшней под одной соломенной крышей. Дверь в конюшню из двух половинок. Свет и воздух проникают, а выйти скотине невозможно, куры с кудахтаньем вылетали после того, как снеслись. Как и положено, правление выделяет агрономше для прополки два кукурузных рядка. Спрятав в тень еду и кувшин с кислым молоком, она приступила к работе, а после обеда говорит сыну, так как от него здесь мало толку, пусть пойдет в деревню и покормит Зорьку (корову). Надо было нарубить буряков, а они были очень большие сахарные, лезвие топора по ним скользило. С трудом Зорька получила обед, а через некоторое время нашей корове стало плохо. Задыхаясь, весь в слезах прибежал я к матери: «Мама, Зорька умирает». Сапка брошена на рядок, и мчатся домой мать с «кормильцем» – сыном домой, а в конюшне Зорька в соплях тянет шею с головой к потолку. Позвали соседа зоотехника Голубенко. «Чим годували? Микитівна, засукуй в сорочці рукав вище ліктя». Он раскрыл Зорьке пасть, раза три двинул рукой и изрек: «Пройшло!». Не все буряки были порублены, и Зорька захотела проглотить целый.

Многим наукам учило село: и батоги плести, и из навоза делать лампач. Ну, а горожане такую память оставили. Перед Новым годом отец поставил в углу комнаты спиленный ствол вишни с голыми ветками, окутал их ватой, развесил елочные игрушки еще своего отца полкового врача-ветеринара. Их было две коробки: одна с мягкими, а другая со стеклянными. За елкой-вишней расстелили свернутый втрое коврик и положили подушку, где расположился хозяйский сын с другом Павой – сыном соседей Жученко. Это его мать променяла Никитичне-агрономше портрет девочки кисти Рафаэля из экономии помещика Нечаева на портрет вождя мирового пролетариата Ленина. А на новогодние праздники Дмитрий Маркович вывесил время посещения елки: в 1939 году во многих селах и не знали что такое елка. Запомнился грецкий орех, покрашенный бронзовой пудрой и висевший на нитке прямо перед носом ребят. Уговорил Пава: в удобный момент разбили его, а там кроме изъеденной червями трухи ничего не оказалось. Семья вскоре вернулась в Никополь, а Жученко изредка, когда приезжали в город, заходили в гости. В 1940 году выходит постановление Чкаловского районного совета о закреплении агронома Д.М. Продана за колхозом «Авангард» и что он несет ответственность совместно с правлением за планы и урожай. Собрать урожай было не суждено: грянула война. На агронома возложили новые обязанности – организовать эвакуацию всех районных колхозов. Отправлена последняя подвода, а на выделенную лично ему грузятся пожитки, садится жена с сыном, до слуха доносится команда «не». На все жизнь запомнилась она сыну, почему-то не обычное «но», а именно «не» всегда произносил отец. «Па, мы куда?» – «Будем драпать от немцев».

Ночная прохлада, бричка, на фоне двух лошадиных крупов голова и поднятая рука с кнутом. Слышен материнский тихий голос: «Митя, что с нами будет?». Вокруг сплошное зарево и канонадные раскаты. Проселочные ухабы так подбрасывают бричку, что, как говорят в народе, поотбиваются все бебухи. Очередное зарево высветило бегущую рядом с лошадьми собаку. Она сразу пришлась нам по душе: волчья стать, а окрас белый. В памяти пронеслись воспоминания о собаках-героях, о которых читал отец по вечерам всей семье. Назначались дни чтений, приходили родственники и соседи. Отец был хорошим рассказчиком и чтецом. Вспомнился Белый Клык, Джерри-островитянин, клондайкские собачьи упряжки из рассказов Джека Лондона, и смелость собачья как-то притупила страх в огненном кольце. В очередном зареве на горизонте появились силуэты деревьев и хат. Остановив подводу, отец слез и пошел на разведку. Белый волк остался с нами, а долгое отсутствие отца вызвало тревогу. Послышался тихий голос отца, что кругом немцы, мы в кольце: он договаривался с одним из хозяев, который согласился на время нас приютить за лошадей и бричку. Ничего другого не оставалось, и отец согласился. Хозяин у открытых ворот, тихо въезжаем вглубь двора, где расположены две копны – одна с сеном, а другая с навесом, соломенная. «Тут і будете», – сказал он. Начало светать, распрягли лошадей, одну из которых хозяин отвел в конюшню, а для другой стал сооружать укрытие в скирде на случай, если одну заберут, то вторая, может быть, останется. Нам разрешили ненадолго расположиться под навесом, так как он не знает, что мы за люди и не хочет за нас отвечать. Мы были в Новоивановке. Хозяина я сразу невзлюбил. Особенно после того, когда он, увидев собаку, стал ее гнать, а она в отдалении кружила, отскакивая от комьев глины, полетела и попавшая под руку скамейка. Собака убежала в конец огородов, а я сидел и плакал. «Мы у чужих людей, успокойся, не то время, чтобы думать о собаке, сами не знаем, что делать», – принялась утешать меня мать.

В Максимовке возле Марганца проживала мамина родная сестра – надо добираться к ней. Блуква – открытая местность, простреливалась немецкими пулеметами. По дороге остановились на хуторе близ Максимовки и стали свидетелями того, как красноармейцы, среди которых были и раненые, попавшие в окружение, просили дать им гражданскую одежду.

Женщины и старики приносили, что могли. Дети с любопытством наблюдали за переодеванием солдат, уходивших тот же час. Среди них был офицер, умолявший старика дать ему одежду, иначе его сразу же расстреляют. Старик снял с себя одежду, оставшись в исподнем, и взял офицерскую: галифе было в крови и разорвана холоша. Постепенно затихли пулеметные обстрелы, и мы смогли добраться в Максимовку к родной сестре моей мамы – Марусе Набоковой.

Настали такие времена, что не было уверенности, доживешь ли до следующей встречи, поэтому так сердечно, с крепкими объятиями встречались родные. Стоял посреди двора мой отец и смотрел на свою «Коммуну»: вот она, родная, здесь прошли его студенческие годы, здесь он вместе со своим учителем Петром Ивановичем Кравченко растили сад. А что ждет его и семью впереди? В любом случае нужно возвращаться домой в Никополь. Надолго распрощались с родственниками: мужа и сына тети Маруси угнали в Германию. Дядя Гриша прошагал всю Европу. Он работал на бюргеров в Германии, Франции, Голландии. Одинокими они прожили до старости и все ждали весточки от сына, не веря рассказам очевидцев, что он погиб в немецком концлагере. А мое прощание с двоюродным братом оказалось последним. Почти три года прожили мы на оккупированной территории. Живым был нужен хлеб, и отец пошел работать агрономом в бывший колхоз «Аврора». Война – горе, война – разруха и море слез. Как только город был освобожден, сразу же все силы были брошены на восстановление народного хозяйства. В колхозах не хватало квалифицированных кадров. Дмитрия Марковича Продана назначают агрономом Чкаловского РайЗО, а для обслуживания района за ним закрепляется лошадь с бедкой, на которую накладывается бронь: ее не имеют права забрать ни воинские части, ни другие органы. Был и документ с гербовой печатью и подписью: начальник РайЗО – Котепивец. Помнится, что выдали и яловые сапоги, которые агроном несколько дней с усердием пропитывал смазочными мастиками: на носу посевная, а по черноземам, где лошадь не пройдет, должен пройти агроном. Постановление исполнительного комитета соблюдалось: лошадь и бедка остались неприкосновенны, а вот ездок на ней, после того, как район отсеялся, в один прекрасный день был взят под белы ручки сотрудниками НКВД и упечен на 10 лет в исправительные трудовые лагеря за сотрудничество в националистической газете «Промінь». На протяжении 10 лет от Гейковки до Карагандинских степей, благодаря своей уникальной памяти, узник рассказывал о литературных героях Александра Дюма, Джека Лондона, Луи Бусенара, Николая Гоголя, тем самым располагая к себе даже воров в законе, и это помогло отцу переносить издевательства, насилие и унижение. Десятилетнее пребывание за колючей проволокой на всю жизнь оставило на сердце агронома рубцы от тюремных решеток.

В семейном альбоме семья хранила, как зеницу ока, уникальную фотографию. Мне запрещалось показывать ее друзьям и одноклассникам, но все же осмотр проходил тайком. На ней был изображен родной дядя отца. Надпись на обратной стороне гласила: «Дядько Андрій Продан в засланні на каторзі, 1905 рік». На лицевой стороне в полосатой шапочке и такой же одежде (матрасная) в накинутом на плечи сиряке с усами и бородой стоял во весь рост мужчина. На боку привязан за дужку оттопыривающийся котелок, ноги широко расставлены, а запястья согнутых в локтях рук находились на уровне плеч. От металлических хомутов возле ступней ног и запястий рук отходили четыре цепи, которые соединялись на уровне пояса огромным висячим амбарным замком.

 

 

Андрей Никитич Продан с женой

 

Все, кто на нее смотрел, ужасались от увиденного: потому-то родители и наложили запрет на ее просмотр. Андрей Продан был одним из первых революционеров, сосланных на каторгу.

В Молдавии в честь него назван один из колхозов. Я с моим младшим братом ездил в гости к родной сестре дяди Андрея Третий курс Никопольской СХ профшколы в совхозе летом 1929 года.

Внизу справа Дмитрий Маркович Продан Дуне. Она жила в районе Первомайска на Николаевщине и там мы увидели такую же фотографию, но переснять ее не было возможности. Нашу, отцовскую, конфисковали при его аресте вместе со стихами, именными серебряными часами, которыми дед был награжден как полковой ветврач. Последние годы Марк Никитич Продан работал заведующим Никопольской ветлечебницей. В 1937 году друзья предупредили его, что за ним скоро придут. Будучи врачом, он знал о предстоящих экзекуциях и избавил себя от них, введя в вену морфий. В честь деда меня назвали его именем, а я часто сидел у него на коленях.

В 1996 году я обратился в Службу Безопасности Украины с просьбой вернуть семье конфискованные вещи отца. 19 июня 1997 года на основании Закона Украины о реабилитации жертв политических репрессий Дмитрия Марковича Продана реабилитировали. Были возвращены стихи, а остальное посоветовали искать в Караганде. Жаль, что черную метку смыли уже посмертно. Переступил Дмитрий Маркович с котомкой за плечами и справкой об освобождении порог уже нового недостроенного дома: на старом подворье волны поют «поэму о море».

 

Фрагмент справки об освобождении Д.М. Продана

 

А за новое жилье уже женатый сын выплачивал ссуду 5 лет, потому что компенсации за снесенный дом хватило разве что на фундамент с цоколем да арбу половы и три машины глины.

Возвращение агронома было тихим и незаметным. Ночи напролет писались стихи. А в 1955 году с Днепропетровского вокзала по врученной ему, Продану Дмитрию Марковичу, обкомом комсомола настоящей комсомольской путевке он отправился на освоение целинных земель. Гремели фанфары, один марш сменял другой, и среди них песня «Едем мы, друзья». И приехали наши комсомолочки с ребятами в пустынные казахские степи с буранами, заносами и сорокаградусными морозами.

Как везде, с обустройством жилья опоздали: трактора не успели дотянуть вагончики, палатки, а тут еще на пути река Ишим без переправы с тонким льдом. Слабые духом дезертировали, а оставшиеся становились героями. Заколосилась пшеница, возникли семьи, появились дети.

Много стихов и поэм напишет агроном-новосел, работая на целине, как бы трудом доказывая свою невиновность перед родиной черноземов, приобретет уверенность, избавляясь от привитой ущербности.

Первая борозда

Сегодня на ковыльные, пырейные загоны
Явились трактора под знаменем утра.
И загремело над Ишимом громом звонким
Торжественное комсомольское «Ура!».
Летели к небу шапки журавлями,
Как не летали здесь веками никогда.
Когда, раздвинув ковыли плечами,
Ты встала, первая за плугом борозда.

Д. Продан

Не успел второй раз переступить порог своего дома, как его убедительно просят дать согласие стать главным агрономом колхоза. Да еще какого! В розовых снах не могло присниться. Это был колхоз-миллионер Никопольского района имени Орджоникидзе: отсюда начинался его профессиональный жизненный путь – агропрофшкола, учитель-агроном и друг. Змеиный остров и сад «Коммуна», который он вместе со своими однокурсниками закладывал. Ему предлагают возглавить всю научную агротехнику. Ну, кто же откажется от своего детища? Стал Дмитрий Маркович приумножать славу колхоза. Славно трудились колхозники. Познакомиться с достижениями коллектива приезжали не только соседи, друзья из союзных республик, но и зарубежные делегации. В пятидесятые годы прошлого столетия председатель колхоза Никита Гордиенко и парторг Александр Чалый со своим коллективом увозили домой почти все медали с ВДНХ. Случались, конечно, и курьезные эпизоды. Соцсоревнование в разгаре, лозунги претворяются в жизнь: бросились догонять Америку по производству мяса и молока, да закупили не тех коров. В газете «Правда» ученые рекомендовали в свинарниках за счет электролампочек увеличивать световой день, вследствие чего свиноматка сможет принести на три поросенка больше. Возле правления колхоза висела доска показателей хода соревнования: две полеводческие бригады, одну возглавляет отец, а другую сын. Учетчик следил за показателями и записывал на доске процент выполнения плана. Финишную ленточку первым пересек отец, награда нашла преуспевшего, жившего под одной крышей с семьей сына. По случаю накрыли стол, отец поднимает стакан, благодарит партию и правительство. Все выпивают, кроме сына, а он, кровинка родимая, и говорит: «Па, пью за твое здоровье, а цацку отдай внуку Тольку, пусть с ребятами играют в песочнице. Учетчик проговорился, что сначала брал показатели в моей бригаде, а потом заезжал к тебе, а ты корректировал свой процент, глядя на мой». Вышел скандал, отец даже пытался сделать себе отдельный вход в дом. Много усилий приложили мать и невестка для примирения сторон.

Случались неприглядные истории с Героями Социалистического труда. Были разработаны нормативы, но потолок уж трудно достижимый. Вот и придумали спецтехнологию, когда свинарка как бы получала потомство от трех свиней, а четвертая была в «подполье»: переворачиваясь с боку на бок, одна из маток могла придушить поросенка, да еще вмешиваются законы природы, когда сильнейший отталкивает более слабого от титьки. В итоге на звезду количество оставшихся поросят не тянет. Для этого в затворе держится четвертая свиноматка, поросятами которой заполняются вакансии. Приезжает почетная комиссия, а количественный состав налицо: вот и штампует монетный двор звезду.

Эти единичные случаи на славу сада не влияли, а слава достигла такого уровня, что, когда в Союз приехала американская делегация, в составе которой были видные ученые по сельскому хозяйству, в Москве приняли решение показать им сад «Коммуна». Полеводческие хозяйства наших колхозов их не могли удивить: до фермеров нам было далеко. Колесо закрутилось, когда пришла команда готовиться к приему гостей: чистили, мели, красили, подбелили деревья, запруду заполнили рыбой. Из никопольских ресторанов приехали повара и официанты, которых проинструктировали, как обслуживать гостей. Главному агроному Дмитрию Марковичу Продану поручили вести научный диалог с профессурой: он был находчив, имел хорошие знания, обладая хорошим чувством юмора и коммуникабельностью. Прибыло районное начальство, обеспокоен председатель колхоза Никита Иванович Гордиенко – время приезда делегации давно прошло. Никита Иванович, как и подобает хозяину, дает команду агроному: «Садитесь на мотоцикл и съездите до поста ГАИ, разузнайте, они должны быть информированы, в чем там дело?». Наивный руководитель не мог себе и представить, чем может окончиться эта разведка. Бригадир с агрономом, оседлав стального коня, без шлемов, в рубашках при галстуках, сняв пиджаки, мчатся с ветерком, только столбы мелькают да одиноко стоящие фигуры в штатском. Пришлось сбавить газ, когда увидели милицейский заслон с жезлом. Затормозили, подбегает целая группа. «Кто такие? На такой скорости, без шлемов! Ваши документы?» - последовали вопросы. Пришлось объяснять, что они из колхоза им. Орджоникидзе выехали встречать американскую делегацию. Стражи ГАИ стащили их с мотоцикла и поволокли в вагончик (тогда еще не было здания поста ГАИ), началось выяснение личностей. Все обошлось благополучно, взбучка была позже. Вернулись, как из воды вытянутые, и только промямлили: «Да там такое, нам не стоило туда соваться».

Делегация прибыла на машинах, которых колхозники на своих улицах и не видели. Академики, профессора, свита, переводчик – и ведет их Дмитрий Маркович, отвечая на вопросы через переводчика, поглядывая на «смотрящих», которые своим видом одобряли его ответы. У подножия острова ученых мужей заинтересовал зеленый клин картофеля с огромными цветущими розовыми розетками. Агроном объяснил, что сорт «Элла», дал клубень, вес до 850 граммов, представлен на ВДНХ. Делегация приостановилась, рассматривая толстые короткие стебли на картофельных рядах. В это время профессор Стивене отвлек внимание переводчика. Ситуация оказалась не запланированной: господин профессор захотели «до вітру». Клозета не было, а в конце левады в лозняке имелся обыкновенный сельский нужник: яма с двумя досками, обтыканная с трех сторон стеблями подсолнуха. С палкой, ручка которой выполнена из слоновой кости, зашагал американец с сопровождающим по узкой тропинке. Беседа продолжалась, а по возвращению переводчик сообщил, что случилась неприятность: господин Стивене просит его извинить, он уронил в клозет трость, а она ему дорога и просит ее достать. Заверив профессора, что дело поправимо, делегация отправилась в сад. В тени знаменитой ореховой аллеи Стивене, как ни в чем ни бывало, не моргнув и глазом, задает экскурсоводу вопрос – как собирают урожай с таких высоких орехов.

И получает квалифицированный ответ, что колхоз договорился с Китаем о поставке длинных легких бамбуковых шестов, на конце которых крепится автоматическая лапа. Она-то их и срывает аккуратно: машинам не надо заезжать, не портится дренажный слой и экономятся горюче-смазочные материалы. В блокнотах ученых появились первые записи. А москвичи, узнав, что рассказ об автоматической уборке орехов простая выдумка, хохотали до слез.

Трость пришлось доставать. Из Никополя привезли две упаковки тройного одеколона. Предварительно вымыв ее в воде, погрузили в жестяные ваганы в сарае колхозницы, наполнив их одеколоном, затем вытерли лоскутами новой простыни и возвратили профессору. Долго шли споры об истории с палкой, было ли падение случайным или была провокация. Так и не пришли к общему мнению свидетели этой истории и решили, что украинский нужник оставил на ней свой автограф. Дмитрий Маркович с возложенной на него миссией справился отлично.

Годы брали свое. Нелегкий жизненный путь выпал на долю талантливого человека, влюбленного в жизни и работу на земле. После выхода на пенсию он еще поработал агрономом в коллективном саду ЮТЗ. Мой отец на своем приусадебном участке в шесть соток вырастил сад, где яблони при цветении благоухали тем же ароматом, что и на Змеином острове.

 

Марк Продан «Этюд с цветника отцовского дома»

 

Соседи были ему благодарны за уборку снега и отводку дождевой воды с улицы под свои деревья. Он заходил без приглашения с секатором и ножом в соседские сады, делясь с соседями своими знаниями и опытом. Вспоминается старинный романс «Отцвели хризантемы в саду». Сад без цветов – неполноценный. Помощницами отцу в цветоводстве были моя мама и моя жена Галина. В то время модно было выращивать георгины, флоксы, фиалки. Мой первый учитель и приятель Саша Овчаренко был частым гостем у моих родителей. Память о нем и о саде осталась в этюдах «Яблони в цвету». На удивление, он и мой отец были очень дружны – две неординарные личности, два философа дополняли друг друга. Один создавал красоту вокруг нас, а другой находил в ней художественные образы. Я храню этюд, написанный с цветника с правками Саши Овчаренко – одного из лучших художников-колористов.

Яблоко от яблони не далеко падает, так и ученик от учителя. Два агронома, два друга были рождены, чтобы растить на земле цветущие сады. Перед уходом в мир иной семья услышала его последние слова: «На кого же останутся мои яблоньки?» Его слова оказались вещими: сад погиб, земля заросла горькой полынью, сползаются серые степные гадюки и еле видна могила Петра Ивановича Кравченко, похороненного в выращенном ним саду. Появилась и бездна казацкого подземного хода, возвратилось и название «Змеиный остров».

Бывая в Крыму, я с женой видел, как вдоль ялтинского побережья курсирует запорожская чайка, на борту которой отпрыски предков «матері Січі та Лугу Великого». Контрастно смотрится команда в красных шароварах на фоне белых свободных рубах и чугунных затылков с оселедцами. Каждый час братва палит из пушки, как в копейку. Испокон веков дела определялись по плодам, а под пушечные залпы не расти цветущему саду на Змеином острове.

 

Июнь 2010 г.

 

 

 

Джерело:  Продан М.Д. Никопольские зарисовки [Текст] / М.Д. Продан – Никополь : СПД Фельдман О.О., 2010. – 125 с.

 

Переведення в електронний вигляд: Мирончук М.С.


На нашому сайті Ви маєте змогу ознайомитися з творами письменників та поетів Нікопольщини:

 

  


У разі використання матеріалів цього сайту активне посилання на сайт обов'язкове

Останнє оновлення на Понеділок, 18 вересня 2017, 16:01
 
, Powered by Joomla! and designed by SiteGround web hosting